actus fidei

Сволочь. Мерзость. Бесовское отродье.

Сэр Бенедикт никогда не скупился на красноречивые эпитеты, описывающие её.

Дура. Идиотка. Глупая девчонка.

Но эти последние три были теплее и роднее имени. Потому жгли сердце больнее багряных синяков на руках от железной хватки инквизитора, стертых коленей от того, как её тащили через весь двор в подвалы, и разбитой губы от жестокой оплеухи хозяина.

— Ты! Как посмела?! — рука в крови с силой сжала шею и приподняла над стулом, вынуждая взглянуть в бесновато блестящие глаза инквизитора. — В крепости святого ордена?!..

Отстраненно мелькнула мысль, что давно он не выглядел так хтонически: в малахитовых глазах одно лишь пламя фанатизма, ни капли человека. Будто какой-то необъятной сущности в глаза смотришь.

И сопротивляться смысла нет.

Бенедикт долго на неё орал. Распинался, что-то требовал и отчаянно хотел проломить ей череп, но не мог. С самого утра их обоих оглушил, а его еще и связал по рукам и ногам приказ Короля: завтра на рассвете она обязана явиться ко двору.

Его пальцы на её шее подрагивали. Наверняка от ярости и праведного гнева, что разрывали грудную клетку инквизитора. В глазах темнело, и силуэт палача перед глазами терял очертания. От нехватки кислорода… Или от невыносимой боли в груди, что жгла не хуже каленого железа. От омерзения к себе и своей судьбе, или от бесконечного чувства вины перед всем миром, который уже противно видеть.

Хотя от удушья она точно не умрет, скорее он быстрее сломает ей шею. Будь у неё возможность, она бы прижалась к его руке теснее.

Сильнее, сэр. Убейте быстро и не сомневайтесь.

Пощечина обожгла вторую щеку. Кровь из носа обагрила губы. И она была готова поклясться, что слизывала с них не только свою кровь. Она слизывала и его — священную и чистую, что смешалась с её, грязной и колдовской.

Это не единственный раз. И отнюдь не первый. Ещё в том лесу, после битвы с еретиками, где она пыталась остановить кровотечение из рваной раны в его боку горстью самодельных лекарств. В сухой и душной келье, когда врач приказал ей «подлатать своего хозяина». На столбе позора, когда за острый язык рукой инквизитора ей было всыпано десять плетей. И ещё десятки, сотни раз. Она помнила каждый из них.

В ночи бессонницы казалось, что в её венах вместо крови течет сам Бенедикт. И она нашла тому объяснение. Но самое главное обнаружилось сегодня утром: бывшая графиня нашла утешение и извращенное удовольствие в служении фанатику-инквизитору. Что за ересь? От этой абсурдной и нелепой мысли хотелось долго смеяться, а после подавиться слюной и так же нелепо помереть.

Воистину, пути Господни неисповедимы, а козни лукавого многолики.

Глухой грохот тут же вырвал из раздумий. Деревянная дыба пала очередной жертвой беснующегося инквизитора. Вся пыточная сейчас больше напоминала место какой-то ожесточенной битвы: ржавые клещи, плети со свинцовыми наконечниками и железные колодки валялись на каменном полу. Перевернутая в порыве ярости дыба валялась на боку, а её искореженный механизм жалобно скрипел. Будто бы наглая девка-ведьма решила оказать сопротивление Длани Господней, да ещё и, судя по растрепанному и взвинченному виду инквизитора, весьма преуспела в этом.

От ещё одной нелепой мысли из груди вырвался сухой смешок.

— Тебе смешно? — очень тихо раздалось где-то сбоку.

Казалось бы, куда уж больше, но инквизитору всё же удалось осатанеть окончательно. В три огромных шага он преодолел расстояние между ними. И с силой вцепился в подлокотники её стула — до треска сухого дерева. А может, и его собственных костей.

Бенедикта трясло как в лихорадке. Широкая грудь тяжело вздымалась, обдавая её жаром. Литые мышцы бугрились, напряженные до судорог. И в его искаженном гневом лице она ясно читала отчаяние. Жалкую мольбу, которую он даже не осознавал и никогда бы не признал.

Инквизитор умолял свою жертву солгать ему так искусно, чтобы он смог поверить.

Бенедикт склонился так низко, что их лбы почти соприкоснулись. Зашептал, процеживая каждое слово сквозь стиснутые зубы:

— Если бы не печать Его Величества... я бы содрал с тебя кожу. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Я бы залил в твою глотку расплавленный свинец за одно лишь прикосновение к ереси, — он медленно, почти нежно провел тыльной стороной огромной ладони по ее щеке. — Я бы вырвал тебе ногти за то, что ты посмела предать меня и мою веру. За то, что посмела плести светские интриги за моей спиной. Но я даю тебе шанс, мерзость. Единственный шанс. Оправдайся. Докажи мне, что ты не бесовское отродье и это всё ложь. Ибо клянусь Богом, если ты сейчас промолчишь... я плюну на указ короля. Я задушу тебя собственными руками и скажу, что ты не вынесла тяжести своих грехов...

И это было бы так просто. Так правильно. Инквизитор ведь должен выжигать ересь, не зная жалости и сомнений...

Но сэр Бенедикт сомневался. Всё пытался искупить вину перед той невинной душой, которая пала его первой жертвой под строгим присмотром наставника. И каждый раз испытывал болезненную привязанность и слабость к тем, кто служил ему, — и кого он раз за разом обрекал на гибель.

Сама она оказалась лишь третьей по счету в этой короткой череде несчастных. Но Бог ведь любит троицу?

— Отвечай! — Бенедикт с силой ударил кулаком о стену в сантиметре от головы служанки.

Прости меня, Господи, но принять смерть от руки этого несчастного и обречь его на страдания — выше моих сил.

— Я не виновна! — громко, чеканя каждое слово, произнесла она.

— Лжешь мне? — зашипел инквизитор в ответ и до онемения сжал её подбородок.

Лгу.

— Нет, — зашипела она в ответ, вложив в свой взгляд всю ненависть и злость, на которую только была способна. — Я понятия не имею, о чем идет речь.

Она прочла тот дневник три раза. Поначалу. Потом тридцать три, чтобы понять, к чему быть готовой, будучи служанкой невменяемого и непредсказуемого инквизитора.

— Но, кажется, я знаю имя того, кто так удачно обнаружил у служанки неопровержимые доказательства ереси. Да ещё и тайник, где она их прятала. Прямо в подвалах пыточной, — продолжила она.

Точнее, имя оруженосца сэра Шейларда, решившего весьма вовремя отомстить очень правильной и умной служанке, которой его постоянно попрекали, ставя в пример целомудрия и покорности.

— Но если я начну оправдываться, вы сделаете те же выводы, что и при моем молчании. Ведь все уже решено, да, сэр?

Ведь так, сэр? Вы скорее задушите меня собственными руками, чем отпустите обратно во дворец. Вы же прекрасно понимаете: это внезапное королевское помилование — лишь очередная извращенная игра.

Хватка на подбородке не ослабла, но будто дрогнула.

Сэр Бенедикт долго всматривался в её лицо, а она — в его глаза, и казалось, уже сумела рассмотреть свое отражение в потемневших зрачках.

— Еретичка, — с отвращением выплюнул инквизитор и брезгливо отшвырнул от себя её лицо.

Ей вновь хотелось рассмеяться, но получилась только кривая улыбка.

Сколько Бенедикта в её крови, столько её — в его. И когда-то она обязательно ему об этом расскажет. Даже покажет. Докажет.

— Мало того, что ведьма, так ещё и смеешь оскорблять и сомневаться в словах священнослужителя, — прошипел так, будто она только что при нем плюнула на икону, а он ничуть не выдумывал на ходу самое мягкое наказание за это. — Будешь гнить в темнице до тех пор, пока расследование не закончится. И каждую минуту читать Священное Писание, моля Бога о прощении твоей скверны и грехов.

Звякнули цепи. До крови впились в уже посиневшие от неудобной позы запястья. Бенедикт с силой рванул их на себя, вынуждая её, как дворовую собаку, пасть к ногам хозяина. Но его вторая рука тут же подхватила её под талию, вжимая в напряженное тело инквизитора с такой силой, что затрещали ребра. Он намотал её спутанные локоны на кулак, жестко фиксируя голову, не позволяя ни отвернуться, ни спрятаться от пристального взгляда, ни солгать. Вновь.

— Я буду проверять. Каждый вечер, как ты каешься в своих грехах и ереси, которой отравляла светлые умы.

— Хорошо, — понадобилось немалое усилие, чтобы вложить в это слово весь холод и беспристрастие.

— Но ты можешь...

— Я буду, — тут же перебила она своего палача.

И справедливо было бы получить за это ещё одну оплеуху. Или хотя бы пять ударов плетью за дерзость и наглость. Но вместо этого она получила только тяжелый, горячий вздох в лицо, а после — крепкие объятия...

Хотя кого она обманывает? Сэр Бенедикт просто решил её задушить. А она уже продумывала план, как сбежать из хорошо знакомой темницы пыточной. Тринадцатый неудачный план за все полгода.