Приложения

Приложение 1

Краткий миг Озарения

Я расскажу историю о том, как рождаются миры, почему жизнь вечна, как человек становится Богом и начинает сам творить свой Мир.

Это невероятная история, больше похожая на сказку, но это не вымысел. Миры рождаются, развиваются, стареют и умирают, чтобы на их месте родились новые мира. Жизнь вечна и существует вне времени и пространства – сама жизнь и есть время и пространство.

***

Озарение пришло ранним утром, как вспышка молнии. Я ощутил себя маленькой каплей, частичкой, покоящейся в безбрежном океане Сознания. Я был одновременно и этим Сознанием, и маленькой частичкой, отделённой от этого Сознания.

Это удивительное состояние трудно описать словами. Единое Всё и ты, самосознающая частичка в этом Всём, одновременно являющаяся этим Всем, и отделённая от него.

Вся мудрость Вселенной сжалась в один краткий миг. И единственная мысль пронзала пространство – продлить этот миг.

Но тут же пришло осознание – мне показали картину, как рождаются Миры, кем становится человек, когда проходит путь своей человеческой эволюции.

Маленькая, самосознающая частичка в безбрежном океане Единого Сознания – новый Бог, Логос, очередной человек, окончивший свой путь человеческой эволюции и ставший Творцом.

Что будет впереди, никто не знал, ибо свободная воля нового Бога должна решить, станет ли он Творцом, творящим Новый Мир, или растворит тончайшую оболочку, отделяющую его от Единого и сольётся с Ним. А пока новый Бог наслаждался этим кратким мигом единства, длящимся вечно, и перед его взором раскрывалась картина его собственной эволюции.

В один миг спрессовались миллионы земных лет, неудачи и победы, и Блаженство, казалось наполняющее всё пространство, от единения с Единым Сознанием.

И всё это уместилось в один миг…

***

Всё есть мысль. Миры рождаются мыслью, которая, уплотняясь, становится материей.

Таким образом много божественных лет назад, что для человеческого ума они сливаются в вечность, родилась и наша Солнечная система. И так бал создан человек разумный.

И именно мысль, превращаясь в слова и складываясь в предложения, способна донести до человека грандиозность картины рождения миров и человеческой эволюции.

В какой-то момент каждый человек начинает задумываться над вопросом – а зачем он живёт? Для чего создан весь этот мир? Что ждёт человека впереди?

Представьте себе чайную церемонию. Мастер заваривает чай и разливает этот чай по чашкам. Бесчисленное количество чашек с чаем.

Много, очень много людей участвуют в этой чайной церемонии. Во всех чашках одинаковый чай, все чашки полны и накрыты крышками. Каждому досталась своя чашка. Но на столе стоит не только чай. Есть и мёд, и варенье, и различные сушёные травы, и всё это можно добавлять в чай.

Чайная церемония начинается. Каждый берёт свою чашку. Кто-то начинает пить горячий чай, кто-то оставляет его немного остудиться, кто-то добавляет сахар, другие – мёд, иные – разные пахучие травы.

Первоначально одинаковый чай превращается в самые различные напитки.

Чайная церемония продолжается. Кто-то отпил больше чая, кто-то – меньше. Кто-то снял крышку с чашки, а кто-то продолжал пить чай через маленькое отверстие в крышке. Кто-то быстрее выпивает свой чай, кто-то – позже. Но, в конечном итоге чайная церемония закончится, и очередная страница Эволюции будет перевёрнута.

В чём смысл чайной церемонии? Подумайте над этим вопросом. Вы так увлеклись процессом, что забыли о смысле. Чай великолепен сам по себе, без сахара, варенья и иных добавок.

Смысл чайной церемонии в достижении гармонии, восстановлении душевного равновесия, ощущении связи с природой и окружающим миром. Так и в жизни – смысл в гармонии, в раскрытии индивидуального сознания с тем, чтобы под его руководством человек стал творцом собственной жизни, превращая хаос в порядок и гармонию.

Пока вы не осознаны, ваша жизнь – хаос. Вы не осознаёте цели, не понимаете, что вам надо делать для достижения этой цели. Да в общем, вы не понимаете и в чём смысл вашей жизни.

Вы, вместо того, чтобы наслаждаться чаем, начинаете добавлять в свою чашку различные добавки, превращая чай в нечто подобное компоту.

Поразмыслите над аллегорией. Вы как чашка в чайной церемонии, а чай – это ваш интеллект, реализующий себя через материальный ум. При вашем первом воплощении чашка была полна чаем и закрыта крышкой. И вам была дана свобода делать с этой чашкой всё, что вам заблагорассудится.

Но Мастер, разливающий чай по чашкам делал это не просто так. У него была цель – по его задумке вы должны были насладиться самим чаем, спокойно выпивая его. По задумке Мастера вы должны выпить свой чай и покинуть чайную церемонию, освободив место для других.

Выпивая чай, вы освобождаете чашку, и она наполняется воздухом. Этот воздух в чашке – ваше сознание. Раскрыв своё сознание, вы снимаете с чашки крышку, позволяя Единому Сознанию соединиться с вашим индивидуальным сознанием. Это и называется Просветлением.

Вы же так увлеклись самой чайной церемонией, что совершенно забыли о смысле и цели. Вы постоянно просите Мастера подлить вам ещё чаю, добавляете сахар, варенье, начинаете, вместо достижения гармонии, общение с другими участниками чайной церемонии.

Вы по каким-то необъяснимым причинам начинаете считать, что развитие интеллекта и есть цель. Так проходит ваша жизнь, так следует воплощение за воплощением, а вы замираете в своём эволюционном развитии, навсегда отставая от тех, с кем вместе вы впервые начали чайную церемонию.

***

Некогда единая мысль разделилась на миллиарды и миллиарды мыслей, которые уплотнились и стали Монадами – прообразами людей.

Потом Монады ещё больше уплотнились, или, можно сказать, надели на себя материальные одежды, и началась человеческая эволюция.

Зима следовала летом, и так повторялось неисчислимое количество раз. Кто-то из людей прозревал и перед его взором раскрывалась картина Мироздания. Но это была не вся картина, а только её часть.

Ибо никто из людей не может постичь Единое Сознание. Материя не даст этого сделать, сковывая индивидуальное сознание. Постичь же грани Единого человек может, как и воздух в чашке с чаем перемешивается с окружающим воздухом.

Но даже если человек и соприкоснулся с Единым Сознанием, та же материя ограничивает возможность передать Знание, ибо ни в одном языке мира не существует слов и определений, способных передать смысл, находящийся далеко за пределами материального мира.

И потому всякий раз, когда очередной человек раскрывает своё сознание, он пытается передать открывшиеся ему Знания при помощи аллегорий, образов. А люди, читая рассказы Просветлённых, никак не могут уловить смысл. Им кажется, что рассказы наполнены противоречиями и нестыковками. Они думают, что рассказы написаны интеллектом, и пытаются при помощи интеллекта понять то, что может быть понято только сознанием.

Так продолжается век за веком. Очередной человек подходит к окончанию своей человеческой эволюции, и видя, как страдает человечество в своём невежестве, старается рассказать людям об открывшейся его сознанию Беспредельности.

Чайная церемония продолжается. Одни люди уходят, выпив свой чай, приходят новые. А Мастер всё разливает и разливает чай…

Может всё в этом рассказе – сказка. Но для кого-то эта сказка может стать былью. Так пусть это будете вы.

Раскройте своё сознание, насладитесь чайной церемонией, выпейте свой чай и пусть ваша чашка наполниться свежим воздухом. И тогда, уверяю вас, и вы сможете написать свой рассказ и кратком миге Озарения.

Всё в ваших руках. И сказку мы всегда сами превращаем в быль…

Приложение 2

Колесо времени. Рассказ старого волхва.

Всё в этом мире циклично. Колесо времени совершило полный оборот и пришла пора возвращаться древней мудрости и сакральным знаниям.

И как пазлы складываются в картину, так и отдельные крохи духовного наследия сложились в мировоззрение и понимание глубины мудрости знаний, которыми обладали наши далёкие предки.

Тёплым летним днём, на одной из аллей тенистого парка я встретил старца, вышедшего как будто из ниоткуда. Погружённый в свои мысли я сначала не обратил на него внимание, но подойдя ближе, прямо физически увидел свет, исходящий от него.

Старец приветливо улыбнулся и сказал, – я пришёл издалека, чтобы передать тебе знания. Мир меняется и пришло время вспомнить то, что давно забыто.

Мы присели на скамейку, и старец начал свой рассказ. Ветер стих и удивительная тишина стояла вокруг. Казалось, что мы были одни в огромном парке и сама природа оберегает нас от всего, могущего помешать рассказу старца.

***

Ещё не так давно, всего пару тысяч лет назад на великих просторах Евразии жил народ, и окружающие племена называли этот народ славянами.

Знания, которыми обладали славяне, были удивительны и не понятны для других народов. Уже никто не помнил, откуда пришли эти знания, но они передавались из поколения в поколение не только из уст в уста, но и самим укладом жизни.

Современный человек произносит слово «время» каждый день, и даже не подозревает, что оно старше любого храма, любого государства и любой религии на этой Земле. Это слово не было придумано, оно было вырезано из самой ткани мира людьми, которые смотрели на небо и видели в нем не просто звезды, а живой механизм судьбы. Славяне не измеряли время, они с ним разговаривали.

Задолго до того, как нынешняя «западная» цивилизация построила первый храм, первую крепость, написало первую букву, славяне уже знали, как устроено время. Не предполагали, не догадывались, они знали. Они ве́дали. И это знание не пришло из книг, потому что книг, в их современном виде, еще не существовало. Этим знанием не поделились со славянами соседние народы, потому что эти, жившие рядом народы, ещё бродили в темноте невежества.

Это знание шло из самого надёжного источника, изнутри самого человека. Из его Души. Это сейчас, в современное, «просвещённое» время, люди отгородились от природы и превратили Землю в источник материальных благ. А в те далёкие времена человек жил в единении с природой. И не просто в единении. Человек был частью природы. Славяне наблюдали за небом, за Землёй, за собственным телом, и точно знали, когда необходимо начинать сев, когда пришло время собирать урожай, когда необходимо срубить деревья, чтобы дом получился крепкий и простоял долгие годы.

И когда спустя тысячи лет люди с инструментами и обсерваториями начали вычислять точные даты Солнцестояния и равноденствий, они обнаружили, что славянские праздники именно в этих точках. Не приблизительно, не примерно, а точно в рассчитанные учёными дни. И у учёных возник вопрос – а как народ без телескопов, без астролябий, без единой записанной цифры сумел привязать свой годовой цикл к астрономическим событиям с такой точностью, что отклонение составляет не больше одного, двух дней, и то лишь из-за позднейших сдвигов календаря? Ответ прост и одновременно невероятен. Славяне не вычисляли эти дни, они их проживали. Из поколения в поколение передавались не формулы, а ритм, не расчеты, а ощущения и обучение развитию интуиции. И этот ритм был точнее любой формулы.

Представь себе мир, в котором люди живут без единых часов. Без календаря на стене. Без телефона, который сам подскажет дату. У тебя есть только небо. Только длина тени на земле. Только поведение птиц и зверей. Только температура воздуха на рассвете. И ты должен из этих сигналов построить систему, которая скажет, когда сеять, когда жать, когда забивать скот, когда готовиться к холоду. Ошибёшься на неделю – потеряешь урожай. Ошибёшься на две – умрешь. Цена ошибки была настолько высока, что система, которую создали славяне, не имела права на погрешность. И она ее не имела.

Эта система называлась «колесо года». Не потому, что кто-то придумал красивое название. А потому, что время действительно воспринималось как колесо. Оно вращалось, и каждая точка на его ободе имела значение. Ни одного пустого дня. Ни одного случайного месяца. Каждый поворот нёс в себе конкретные действия, конкретную силу, конкретные изменения в мире. Время катилось, и человек был частью его движения, как спица внутри обода.

Колесо – это не метафора, не поэтический образ, который использовали жрецы, чтобы объяснить простым людям сложные вещи. Колесо было буквальным предметом. Его вырезали из дерева. Его поджигали и скатывали с горы в дни Солнцестояний.

Горящее колесо, летящее вниз по склону – не развлечение, не фольклорная забава. Это был акт. Старое Солнце умирает, новое рождается. И человек видит это своими глазами, прямо сейчас, в пламени, которое катится по траве и шипит, падая в реку. Время в этот момент переставало быть абстракцией. Оно становилось жаром на лице.

Колесо года у славян не было заимствовано. Его не принесли откуда-то. Его не скопировали у римлян, у греков, у кельтов. Хотя у кельтов существовала похожая система, и это совпадение само по себе ставит вопросы, на которые до сих пор никто не дал ответа. Как два народа, разделенные тысячами километров и никогда не встречавшиеся в эпоху создания этих систем, пришли к одной и той же модели?

Восемь ключевых точек в году. Четыре главных – два Солнцестояния и два равноденствия. Четыре промежуточных – ровно между ними. Славяне не изобрели колесо времени, они его обнаружили. Время вращалось задолго до людей. Славяне просто сохранили помять и знания предков и оказались достаточно мудрыми, чтобы продолжать выстраивать на основе этих знаний всю свою жизнь. Каждый посев, каждый праздник, каждый обряд, каждое имя, данное месяцу – все было нанизано на ось колеса времени, как бусины на ожерелье. И славяне понимали – если убрать хоть одну бусину, ожерелье рассыпается.

Современный человек живёт в мире, где время – это цифры на экране. Человек просыпается не потому, что Солнце встало, а потому, что сработал будильник. Ест не потому, что тело попросило, а потому, что наступил обед по часам. Человек не чувствует разницу между мартом и апрелем, ведь в офисе всегда одна и та же температура. Он оторван от колеса, он идёт по прямой линии из понедельника в пятницу, из января в декабрь, из рождения в смерть. И эта прямая линия была навязана.

Славяне жили иначе. Для них не было начала и конца. Их мир – это цикл, постоянное вращение. И самое важное заключается в том, что такая модель восприятия мира никуда не исчезла. Современный человек до сих пор живёт внутри нее, только не замечая. Когда зимой хочется спать больше, когда весной внутри что-то поднимается без видимой причины, когда летом чувствуешь себя бессмертным, а осенью вдруг начинают приходить мысли о том, что действительно важно – это не настроение, это колесо. Оно крутится внутри человека. И тело знает его ритм лучше, чем любой календарь.

Для славян год не был набором цифр, заканчивающихся фейерверком и начинающимся заново с тяжёлой головой первого января. Год был существом, живым, дышащим, меняющимся существом, у которого было тело, были органы, было настроение, был характер. И это существо рождалось, росло, старело и умирало. Каждый раз, при каждом обороте колеса. И это не аллегория.

Когда славяне говорили, что год молодой, они не имели в виду, что он недавно начался. Они имели в виду, что сила, которая движет мир, сейчас находится в стадии роста. Что соки поднимаются. Что Земля набирает мощь. Что воздух густеет от энергии, которую можно почувствовать кожей, если выйти босиком на рассветную траву в нужный день.

А когда говорили, что год стареет, они произносили не метафору. Они констатировали факт. Сила слабеет, дни сжимаются. Земля начинает втягивать тепло обратно в себя. И то существо, которое весной кричало во всё горло голосами птиц и ручьев, теперь хрипит, как старик потухшего очага.

У этого существа было четыре возраста. Четыре состояния. И каждое состояние имело свое имя, свой цвет, свой запах, свой обряд.

Зима была временем сна и тьмы. Но не мертвого сна, а того сна, в котором формируется сновидение. Того сна, из которого человек просыпается с ответом на вопрос, который мучил его полгода. Зима была утробой. Весна – рождением. Лето – расцветом. Осень – тем моментом, когда существо оглядывается на прожитое и решает, что из нажитого оставить, а что оставить в прошлом.

Эти четыре возраста – не условность. Славяне выстроили на них всю хозяйственную жизнь, весь социальный уклад, все отношения между людьми. Весной заключали браки, потому что молодое существо года благословляло начало. Осенью подводили итоги, делили урожай, решали споры. Потому что стареющее существо года требовало порядка перед уходом. Зимой рассказывали истории, передавали знания. Сидели у огня и слушали тех, кто помнил больше. Потому что в утробе зимы зреет мудрость, как зерно зреет в темной земле.

Год, как живое существо, имел не только возрасты, но и точки перелома. Моменты, когда существо менялось. Не плавно, не постепенно, а рывком. Как ребенок, который вчера еще лепетал, а сегодня произнес первое осмысленное слово. Как юноша, который вчера боялся темноты, а сегодня вошел в нее без факела.

Эти точки перелома славяне знали наизусть. Они ждали их, готовились к ним. И когда такой момент наступал, вся община действовала сообща. Потому что перелом года касался каждого. В этот миг нельзя было оставаться в стороне. Нельзя было спать. Нельзя было делать вид, что ничего не происходит. Потому что в точке перелома существо года было уязвимо. И вместе с ним уязвим был весь мир.

Эти точки перелома и есть то, что позже назвали праздниками. Но слово праздник обманывает. Оно наводит на мысль о веселье, о еде, об отдыхе. А то, что происходило в эти дни, было чем-то совершенно другим. Это была работа. Тяжелая, точная, коллективная работа, направленная на одну цель – помочь году пройти через перелом. Провести его, перетащить через порог. И в этих действиях был глубокий смысл, понимаемый не на уровне ума, а глубоко внутри – если год не пройдет через перелом, он застрянет. И вместе с ним застрянет все.

Для современного человека это звучит странно и непонятно. Но как иначе объяснить, почему обряды, привязанные к этим переломным дням, сохранились до сегодняшнего дня? Почему они пережили смену религий, смену государств, смену языков? Почему, несмотря на века запретов и переименований, люди продолжают жить чучело в конце зимы, прыгать через костер летом и ставить на стол лишнюю тарелку для тех, кого нет? Привычка? Традиция? Ностальгия? Нет. Это инстинкт.

Тело помнит то, что ум давно забыл. И тело знает, что год живой, что ему нужна помощь, что без человека он не справится. И если ты хоть раз в жизни чувствовал странную тревогу в середине марта, когда все вроде бы уже должно потеплеть, но что-то не отпускает, что-то медлит, что-то тянет назад, ты чувствовал именно это.

Ты чувствовал, как год застрял на пороге, как существо, которое должно перейти из одного возраста в другой, топчется на месте. И древняя часть тебя, та, что старше любой мысли, хотела выйти на двор и сделать что-то, развести огонь, спеть, ударить в землю, чтобы помочь ему шагнуть.

Если год – это колесо, то у этого колеса есть четыре точки, в которых оно крепится к оси мира.

Четыре спицы колеса, четыре гвоздя, вбитых в небо. Два Солнцестояния и два равноденствия. И вот что важно – славяне не открыли эти точки, они их получили. Получили от самого неба, которое каждый год с безупречной точностью показывало один и тот же спектакль. Солнце поднималось все выше и выше, замирало на мгновение на самой вершине, а потом начинало падать. Потом падало все ниже и ниже, замирало в самой глубине и начинало подниматься снова. А дважды в году оно оказывалось точно посередине, не высоко, не низко. И день был равен ночи, и мир на несколько часов оказывался в абсолютном равновесии.

Эти четыре момента были для славян не просто датами в календаре. Это были швы реальности. Места, где ткань мира на мгновение расходилась, и через эту щель можно было увидеть, как устроено все. Не часть, всё.

И в этих четырех точках происходили вещи, которые в любой другой день были невозможны. Огонь горел иначе. Вода вела себя иначе. Даже воздух, если верить тому, что дошло до нас через столетия, менял плотность и вкус.

Зимнее Солнцестояние – самая длинная ночь. Момент максимальной темноты. Но славяне не боялись этой ночи. Они её ждали. Потому что знали, что именно в точке наибольшей тьмы рождается свет. Не после нее, не вслед за ней, а прямо в ней, в самой ее сердцевине. Тьма не побеждает свет. Тьма беременна светом. И в ночь зимнего солнцестояния эта беременность разрешалась. Новое Солнце появлялось на свет. Крошечное, слабое, едва живое. Но оно было. И с этого момента каждый следующий день становился чуть длиннее. На минуту, на две, на несколько секунд. Но эти несколько секунд была доказательством. Свет вернулся. Колесо не остановилось.

Весеннее равноденствие. Момент, когда день и ночь встают друг напротив друга, и оба одинаково сильны. Ни один не побеждает. Ни один не уступает. Это не мир, это не перемирие. Это точка, в которой весь мир задерживает дыхание. Потому что в следующий миг равновесие сломается, и что-то начнет побеждать. И славяне знали, что именно победит. День, свет, тепло, жизнь. Но славяне также знали, что эта победа не случится сама. Что равновесие нужно нарушить. Что день нужно подтолкнуть. И то, что они делали в этот момент – сжигание, шум, крик, удар, было не праздником, а толчком. Ударом ладони по спине мира, чтобы тот сделал вдох.

Летнее Солнцестояние. Вершина, самый длинный день. Солнце на пике своей силы. Казалось бы, самый радостный момент года. Но славяне знали кое-что, что портит всю радость. Вершина – это начало падения. В тот самый миг, когда Солнце достигает максимальной высоты, оно уже начинает опускаться. В тот самый день, когда света больше всего, свет уже начинает убывать. И этот парадокс, ликование на краю спуска, был сердцем летнего Солнцестояния. Славяне не просто праздновали максимум света, они прощались с ним. И в этом прощании было больше силы, больше остроты, больше правды, чем в любом приветствие.

Осеннее равноденствие и снова равновесие. Снова день равен ночи. Но на этот раз победит не день, на этот раз победит ночь. И славяне знали это так же точно, как знали, что после вдоха будет выдох. Осеннее равноденствие было моментом, когда мир переключался. Из режима роста в режим угасания. Из вдоха в выдох. Из жизни в то, что жизнью не является, но и смертью не является тоже. В нечто третье. В нечто, для чего у нас сейчас нет слова, а у славян было.

Четыре точки. Четыре спицы. И между ними четыре дуги. Четыре сезона. Четыре возраста существа, имя которому – год. Каждая спица держит конструкцию. Выдерни одну, и колесо начнет вихлять. Выдерни две, и оно упадет. Славяне это понимали не умом, а всем своим укладом.

Каждый обряд должен быть совершен в точный момент, ни раньше, ни позже. Потому что, если ты опоздал, ты опоздал не на праздник, ты опоздал на поворот мира. И мир повернется без тебя, но ты уже не будешь в нем на своем месте.

Парадоксально, но современная наука подтверждает то, что славяне знали без всякой науки. В дни Солнцестояния и равноденствий действительно происходят измеримые изменения в магнитном поле Земли. Меняется ионизация воздуха, меняется поведение воды, меняется электрическая активность мозга у людей. Это не эзотерика, это данные приборов. И когда человек смотрит на эти данные, и сравнивает их с тем, что славяне делали в эти дни тысячи лет назад, он начинаешь прозревать.

Славяне не верили в силу этих точек, они знали. Они её чувствовали, и они с ней работали.

Но четыре спицы – только каркас. Между ними стояли еще четыре точки, четыре промежуточных узла. И каждый из них был не менее важен. Эти восемь точек вместе образовывали то самое колесо года. Восемь спиц, коловрат. Восемь моментов, когда мир менялся. И к каждому из них славяне готовились так, как готовятся к встрече с тем, от кого зависит твоя жизнь.

Представь себе самую длинную ночь в году. Тьма начинается рано. Задолго до того, как ты успел доделать дневные дела. И длится она так долго, что к ее середине ночи ты начинаешь забывать, как выглядит свет. Это не страх, не дискомфорт. Это нечто глубже, это ощущение, что мир выключился. Что механизм, который двигает Солнце по небу, остановился. Что, быть может, на этот раз оно не вернется. И вот в этой точке, в самом сердце этой ночи, славяне делали нечто, что звучит безумно, если не понимать контекста. Они праздновали. Не потому, что ночь закончилась, а потому, что именно в этой ночи, в самой ее утробе, рождалось новое Солнце.

Коляда. Это слово старше любого известного праздника. Оно не происходит от латинского календы, как рассказывают в любой энциклопедии. Все наоборот. Это латинское слово впитало в себя отголосок чего-то более древнего. Того корня, который связывал коло, круг, колесо, солнце, с моментом его перерождения. И опять коловрат.

Коляда – это не праздник в том смысле, в котором современный человек привык понимать это слово. Это была операция. Точная, отработанная веками процедура, цель которой – вытащить новое Солнце из тьмы.

В самую длинную ночь все огни гасились. В каждом доме, в каждом очаге. Это был не ритуал, это было обнуление. Старый огонь, огонь старого года, огонь старого Солнца, должен был уйти полностью. Ни одного уголька, ни одной искры. Тьма должна была стать абсолютной. И только после этого в темноте, в холоде, в тишине высекался новый огонь. Не от старого, не от соседского. Из ничего. Из трения дерева от дерева, из усилия человеческих рук. И этот новый огонь, первый огонь нового Солнца торжественно разносили по всем домам. Из одного очага в другой. Из одной семьи в другую. И к утру каждый дом горел новым светом. И каждый этот свет был частью одного огня, одного источника, одного Солнца, которое только что родилось. Это значит, что каждый дом в поселении был связан с каждым другим домом через огонь. Один огонь на всех. Одно Солнце на всех. Одна судьба на всех. Это была не метафора единства, это было его физическое воплощение. Ты мог потрогать эту связь. Она грела тебе руки, она варила тебе еду, она светила тебе в темноте. И гасить ее до следующей Коляды было нельзя, потому что погасить свой огонь значило отрезать себя от общего солнца. Но Коляда была не только про огонь.

В эту ночь начиналось то, что позже назовут колядованием, хождением от дома к дому. Те, кто ходил по домам, не были ряженными в современном понимании. Они не развлекали. Они были посланниками, вестниками нового Солнца. Они несли в себе его первый свет, его первый голос. И песни, которые они пели, колядки, были не поздравлениями и не попрошайничеством. Это были формулы. Слова, произнесенные в правильном порядке и в правильный момент, которые закрепляли рождение нового времени. Каждая колядка содержала внутри себя образ изобилия, здоровья, силы. И эти образы не желались, а утверждались, не просили о будущем, а объявляли его, не умоляли, а констатировали. И хозяин дома, который открывал дверь и выносил угощение, не платил за песню. Он участвовал в обряде. Его щедрость была не благотворительностью, а вкладом в общее дело рождения нового времени. Чем щедрее хозяин дома отдавал в ночь Коляды, тем больше нового года входило в его дом. Не потому что некая сила награждала щедрых, а потому что щедрость в момент перелома – это жест, который открывает дверь, а жадность – жест, который ее закрывает. А закрыть дверь в ночь, когда рождается новое Солнце, значит остаться в старом году ещё на год.

Когда пришла религия, Коляду не отменили. Ее сдвинули. Рождение нового Солнца заменили рождением нового бога. Дату передвинули на несколько дней. Колядки переписали, вставив в них новые имена. Но структура осталась. Ночь, тьма, ожидание, рождение света. Хождение по домам, песни, формулы, щедрость хозяев. Всё то же самое, только названия другие.

И это говорит об одном – то, что делали славяне в ночь Коляды, было настолько фундаментально, настолько вплетено в саму природу вещей, что его невозможно было уничтожить. Можно было только переименовать. И даже переименованное оно продолжало работать. Потому что все равно, как называется ритуал.

Далее масленица – веселье, шум, смех, угощения. Все это выглядит как праздник живота и буйства перед постом. Но под этим весельем лежит нечто такое, от чего пробирает холод, если присмотреться. Масленица – это похороны. Настоящие, полноценные похороны. И чучело, которое сжигают в конце, это не символ зимы в декоративном смысле. Это тело старого времени, которое должно быть уничтожено, чтобы освободить место новому. Огонь, в котором оно горит, это не развлечение, это крематорий. И люди, стоящие вокруг и смотрящие, как пламя пожирает солому и тряпки, они не зрители. Они участники обряда, который старше любой религии на этой территории.

Блины – круглые, желтые, маслянистые. Все знают, что это символ Солнца. И это правда. Но не вся. Блин – это не просто Солнце. Блин – это Солнце, которое ты ешь. Ты вбираешь его в себя. Ты делаешь его частью своего тела. Это не завтрак, это причастие. Только вместо хлеба и вина – круг из теста, поджаренный на живом огне. И когда ты ешь блин на масленицу, ты совершаешь акт, который твои предки совершали на этом же месте тысячи лет назад. Ты впускаешь Солнце внутрь. Ты становишься частью его возвращения. Не зрителем, а частью.

Теперь кулачные бои. Почему именно на масленицу мужчины выходили биться стенка на стенку? Зачем кровь и пот именно в эти дни? Потому что масленица – точка перехода из зимы в весну. Из сна в пробуждение. Из тьмы в свет. И этот переход не происходит тихо. Он требует энергии. Как двигатель, который не заведётся без стартера, мир не перейдет из зимы в весну без толчка. Кулачные бои были этим толчком. Каждый удар кулака по телу был ударом по зиме. Каждая капля пота на снегу была каплей топлива для весны. И те, кто бился, не дрались, они работали. Они будили землю.

А чучело? Тут начинается самое интересное. Чучело масленицы не просто стояло и ждало, когда его подожгут. Его целую неделю возили по улицам. С ним разговаривали. Его одевали в настоящую одежду. Ему давали имя. Его кормили. Да, кормили, клали перед ним еду, как перед живым существом. И целую неделю оно было гостем, желанным и уважаемым. А потом его убивали. Сжигали на костре под крики и песни. И в этом нет противоречия. Потому что гость – это зима, старое время. Это тот, кто пришел к тебе и был принят, накормлен, обогрет. Но срок его вышел. И теперь он должен уйти. А тот, кто не уходит по доброй воле, должен быть отправлен силой. Вот почему масленица длилась семь дней. Не потому, что славяне любили долго гулять. А потому, что процесс прощания с зимой – процесс многостадийный. Первые дни встреча. Зиму приветствуют, благодарят, чествуют за то, что она дала. За отдых, за тишину, за время у огня. Средние дни – разгул. Максимальная энергия, максимальный выброс силы. Последние дни – проводы, прощения. И, наконец, огонь – конец, точка, начало нового.

И в последний день масленицы просили друг у друга прощения. Этот обычай сохранился до сегодняшнего дня. Прощенное воскресенье. Теперь все считают, что это подготовка к посту. Но потом оно стало подготовкой к посту. А до того был финальный акт очищения перед переходом. Ты не можешь войти в новое время, если тащишь за собой обиды из старого. Ты не можешь шагнуть через порог, если к твоим ногам привязаны камни прошлого. Прощение было не добродетелью, оно было необходимостью. Технической необходимостью.

Масленица – это машина перехода. Каждый ее элемент – шестеренка в этом механизме. Блины впускают Солнце в тело, бои будят Землю. Катание с гор ускоряет движение жизни сверху вниз, от неба к Земле. Чучело забирает на себя все отжившее. Огонь уничтожает его без остатка. Прощение обнуляет счет. И когда все это сделано, весна может войти. Не раньше, не сама по себе. Только после того, как ты сделал свою часть работы.

Далее, один раз в году наступала ночь, которую славяне считали самой могущественной из всех ночей. Не самой длинной, та принадлежала Коляде. Не самой темной, зимние ночи были куда темнее. Эта ночь была самой короткой. И именно поэтому она была самой опасной и самой драгоценной. Потому что, когда ночь так коротка, что едва успевает коснуться земли, граница между днем и ночью, между светом и тьмой, между этим миром и тем, что за ним, становится настолько тонкой, что ее можно порвать дыханием. Купала – ночь на летнее солнцестояние. Ночь, в которую Солнце достигло вершины и замерло на миг перед тем, как начать падение. И в этот миг, в эту щель между подъемом и спуском, между вдохом и выдохом года, время останавливалось. Не замедлялось, а именно останавливалось. И все, что невозможно в любой другой день, в эту ночь становилось возможным.

Вода в эту ночь переставала быть просто водой. Она становилась живой. Не в поэтическом смысле, а в том смысле, в каком славяне понимали это слово. Она приобретала силу менять то, к чему прикасалась. И мыться в реке в ночь Купалы, значило не помыться, а значило переродиться. Вода смывала не грязь, она смывала прошлое. Она смывала то, что налипло на тебя за год.

Не пыль, не пот, а то невидимое, что делает тебя тяжелее с каждым прожитым днем. И ты выходил из этой воды другим. Не обновленным, а другим. Огонь в эту ночь тоже менял природу. Костер Купалы был не для тепла и не для света. Летом и того и другого достаточно. Костер был порталом. Порогом. Линией, через которую нужно было перешагнуть. А точнее, перепрыгнуть. И вот тут начинается то, что невозможно объяснить бытовой логикой. Прыжок через костер был не трюком и не забавой. Это акт перехода. Ты прыгал через огонь, и в воздухе, между землей по одну сторону пламени и землей по другую, ты на долю секунды оказался нигде. Ни здесь, ни там. Ни в прошлом, ни в будущем. В той самой щели, которую открывала ночь Купалы. И в этой щели, в этом мгновении полета над огнем, ты мог сбросить то, что не мог сбросить целый год. И приземлиться уже без этого. Но Купала была не только про воду и огонь.

Она была про растения. И в этом один из самых загадочных элементов всей славянской системы знаний о времени. Славяне утверждали, что в ночь Купалы растения достигают максимальной силы. Что травы, собранные именно в эту ночь, обладают свойствами, которых у них нет ни в какой другой день. И современная наука, к своему собственному удивлению, частично это подтвердила. В период летнего Солнцестояния, после максимального количества солнечного света, концентрация эфирных масел и биологически активных веществ в некоторых растениях действительно достигает годового пика. Славяне знали это без лабораторий. Они знали это руками, носом, языком. Они знали это телом.

И в эту ночь не спали. Это было не просто традицией, это было правилом. Заснуть в ночь Купалы значило пропустить единственный момент в году, когда время стоит. Когда ты можешь выйти из его потока и посмотреть на него со стороны. Когда ты можешь увидеть вещи такими, какие они есть. Без движения, без изменения. Без обмана, который создает бегущее время. И те, кто не спал, те, кто прошел через воду и огонь, те, кто собрал травы на рассвете входили в новую половину года другими людьми. Они пересекли экватор. Они были на вершине вместе с Солнцем. И теперь они начинали спуск. Но спуск осознанный, подготовленный, принятый.

Спуск – это не поражение. Убывание – это не потеря. Осень – это не конец лета. Это его продолжение в другой форме. Так же, как выдох – не конец вдоха, а его завершение. И ночь Купалы, стоящая на самой вершине года, была тем моментом, когда ты принимал это. Не умом, а всем телом – прыгая через огонь, погружаясь в воду, стоя босиком на земле, которая пахла так, как она пахнет только один раз в году. Ты понимал, что подъем закончен и начинается спуск. И что в спуске есть своя красота, своя мудрость и своя сила, которую невозможно найти на вершине.

Огонь, вода, круг. Три кита, на которых славяне выстроили всю свою систему взаимодействия со временем. Ни пять, ни семь, ни двенадцать. Три. И это не случайность, это архитектура. Точная, выверенная, безупречная архитектура, в которой каждый элемент выполняет свою функцию и не может быть заменен другим.

Огонь – это трансформация. Все, что попадает в огонь, перестает быть тем, чем было. Дерево перестает быть деревом. Ткань перестает быть тканью. Старое время, вложенное в чучело масленицы, перестает быть старым временем. Огонь не уничтожает, он переводит из одного состояния в другое. Из твердого – в дым, в свет, в жар. Из видимого – в невидимое. Из здесь – в везде. И славяне использовали эту способность огня с хирургической точностью. Когда нужно было отпустить прошлое, они отдавали его огню. Когда нужно было запустить новое, они высекали новый огонь из ничего. Когда нужно было пройти через порог, они ставили на этом пороге пламя и перепрыгивали через него. Огонь был инструментом. Не объектом поклонения, не декорацией, не развлечением. Инструментом, которым славяне работали со временем так же уверенно, как плотник работает топором.

Вода – это очищение и память. Вода помнит все. Это не метафора, и современная наука, изучающая структуру воды, лишь подтвердила то, что славяне знали тысячи лет. Вода впитывает информацию о том, с чем соприкасается. Когда ты входишь в реку в ночь Купалы, вода забирает с тебя то, что налипло, и уносит. Вниз по течению, прочь от тебя, в прошлое. Когда ты умываешься родниковой водой на рассвете весеннего равноденствия, вода приносит тебе то, что поднялось из-под земли вместе с ней. Силу, чистоту, обновление. Вода – это транспорт. Она доставляет и увозит. И славяне точно знали, в какие дни вода работает на прием, а в какие – на отдачу. Перепутать было нельзя. Войти в воду не в тот день значило не очиститься, а загрузить себя еще сильнее.

И, наконец, третий элемент – круг. Он присутствует везде. Блин – круг. Колесо, которое скатывают с горы – круг. Хоровод – круг. Костер, вокруг которого стоят люди – круг. Венок из трав – круг. Солнце – круг. Год – круг. Круг – это не форма. Круг – это принцип. Принцип замкнутости, целостности, завершенности. Все, что замкнуто в круг, защищено. Все, что разомкнуто, уязвимо. Когда община встает в хоровод, она замыкает круг. И внутри этого круга создается пространство, в которое не может проникнуть ничто извне. Это не суеверие, это технология создания безопасного пространства, в котором можно проводить обряд перехода, не опасаясь вмешательства сил, которые ты не контролируешь.

Огонь внутри круга – это контролируемая трансформация. Вода, текущая через круг – это направленное очищение. Огонь и вода одновременно – это максимальная мощность перехода. И именно поэтому в ночь Купалы работали оба элемента – и костер, и река. А круг, замкнутый вокруг обоих – это гарантия, что переход произойдет туда, куда нужно, а не куда попало.

Почему хоровод водят именно по кругу? Ни в линию, ни змейкой, ни квадратом? Потому что хоровод – это не танец. Это модель времени в миниатюре. Люди, идущие по кругу, воспроизводят движения года. Каждый шаг – это день. Каждый оборот – это цикл. И когда хоровод ускоряется, время ускоряется вместе с ним. Когда замедляется, замедляется и время. Это звучит безумно для современного уха, но для славян это было так же очевидно, как то, что весло двигает лодку. Хоровод был веслом, которым община гребла по реке времени. И направление движения имело значение. По ходу солнца – значит ускорить, поддержать, подтолкнуть. Против хода солнца – значит замедлить, остановить, вернуть. И были дни, когда хоровод водили в одну сторону, и дни, когда водили в другую. И каждый знал, когда и куда.

Огонь, вода и круг – это не только инструменты обряда. Это еще и три состояния самого времени.

Огонь – это настоящее. То, что горит прямо сейчас, в этот момент. Ты не можешь схватить пламя и положить в карман на потом. Ты не можешь вернуть огонь, который погас вчера. Огонь существует только здесь и только сейчас.

Вода – это прошлое. Она течет, она уносит, она уходит. Ты не можешь остановить реку. Ты не можешь зачерпнуть ту же воду дважды, она уже ушла, как ушел вчерашний день.

А круг – это будущее. Потому что круг – это обещание возвращения. Это гарантия того, что то, что ушло, вернется. Что Солнце, которое село, взойдет снова. Что зима, которая пришла, уйдет. Что жизнь, которая замерла, проснется. Круг – это форма надежды, выраженная в геометрии.

И когда славяне совершали обряд, они одновременно работали с тремя временами. С настоящим – через огонь. С прошлым – через воду. С будущим – через круг. Они стояли на перекрестке трех дорог и управляли движением по каждой из них. Они не просили у времени милости. Они с ним сотрудничали. Как сотрудничают два кузнеца над одной наковальней. Один держит, другой бьет, и оба знают, что делают.

А потом пришла религия и всю систему мировосприятия стали ломать. Огонь запретили. Точнее, запретили жечь его в языческих целях. Воду переименовали. Родники стали святыми источниками, и ходить к ним разрешалось только в одобренные дни и с одобренными словами. Круг разомкнули. Хороводы объявили бесовством, а позднее превратили в безобидное развлечение, из которого вынули весь смысл. Три инструмента отобрали. Но людей, которые знали, как ими пользоваться, убить невозможно. Потому что знание передается не через книги, а через руки и через ноги, которые помнят шаг хоровода. Через ладони, которые помнят жар костра. Через кожу, которая помнит холод воды на рассвете.

Есть нечто, отличающее славян от большинства народов мира. Они не боялись тех, кто ушел. Не отгораживались от них. Не старались забыть их как можно скорее. Они приглашали их. Назначали им даты. Ставили им место за столом. И точно знали, в какие дни года те, кого больше нет среди живых, могут вернуться. И возвращаются. Это не вера в призраков, не страх перед потусторонним. Это система. Такая же точная, как система восьми точек колеса года. Потому что для славян время не разделяло живых и ушедших. Время их соединяло. Просто не в каждый день, а только в определенные моменты, когда ткань времени становилась достаточно тонкой. Эти моменты назывались по-разному в разных землях, но суть везде была одна. Несколько раз в году, и всегда в точках, связанных с переломами колеса, граница между мирами истончалась. Не открывалась полностью, не исчезала, а становилась тонкой, как первый лед на реке. И в эти дни славяне делали то, что делали всегда. Работали с ситуацией. Не прятались от нее. Не игнорировали, а использовали её. Стол накрывался не только для семьи. На столе стояла лишняя тарелка, лишняя ложка, лишняя чарка. И это не было символом, это было приглашением. Конкретным, практическим приглашением. Приходи, садись, ешь, будь с нами. И подразумевалось, что приглашение будет принято. Не может быть принято, не может не быть принято, а будет. Потому что это назначенный день. Потому что ткань времени сейчас позволяет. Потому что ушедшие ждут этого дня так же, как живые.

Славяне не просто верили, что ушедшие приходят. Они вели себя так, будто точно знают, как те приходят. Через порог дома, поэтому порог никогда не заметали в эти дни. Через огонь очага, поэтому огонь не гасили на ночь. Через воду, поэтому у колодца оставляли чистую чашу. Каждый вход в дом был открыт. Каждый путь был обозначен. Это не суеверие, это логистика. Логистика встречи, продуманная до последней детали. Но зачем? Зачем звать тех, кого нет? Ответ лежит в самой структуре славянского понимания времени. Ответ в мировом дереве.

Мировое древо – его корни уходят вниз, его ветви тянутся вверх, а ствол – это настоящее. Ушедшие не исчезали, они уходили в корни, в ту часть мирового древа, которая питает все остальное. Без корней не бывает ствола, без ствола не бывает ветвей. Без ушедших не бывает живых. Это не философия, это физика мира, как ее понимали славяне. И поминальные дни были не данью памяти, не ритуалом горя, они были актом связи. Живые подключались к корням, корни питали живых. Энергия текла по стволу в обе стороны. И если ты прерывал этот поток, если переставал звать, переставал ставить тарелку, переставал помнить – ты отрезал себя от корней. И ствол начинал сохнуть. Вот почему забвение ушедших считалось у славян не просто неуважением, а катастрофой. Ты не обидел покойного, ты сломал механизм. Ты выдернул шестеренку из колеса. И колесо начинало скрипеть, замедляться, вихлять. Урожай не родил, скот болел. Вода в колодце мутнела. Не потому, что кто-то могущественный наказывал, а потому, что система, лишенная одного из своих элементов, работала с перебоями, как любой механизм, из которого вытащили деталь.

И еще один нюанс, который переворачивает привычное представление. Ушедшие приходили не только для того, чтобы получить. Они приходили, чтобы дать. Поминальный стол был не односторонним подношением. Это был обмен. Живые давали еду, тепло, память. Ушедшие давали знания, защиту, силу. И этот обмен был возможен только в определенные дни. В дни, когда ткань времени становилась тонкой. В остальные дни связь существовала, но была подобна крику через толстую стену. Ты знаешь, что за стеной кто-то есть, но слов не разобрать. А в поминальные дни стена истончалась до прозрачной вуали.

Славяне знали расписание этих дней наизусть. Оно передавалось из поколения в поколение с такой же точностью, как знания о Солнцестояниях и равноденствиях. Весной, когда земля просыпается и корни оживают. Летом, когда границы между мирами тоньше всего. Осенью, когда мир готовится ко сну, и ушедшие ближе, чем когда-либо. И зимой, в ту самую длинную ночь, когда старое Солнце умирает и новое еще не родилось. И в этом промежутке, в этой паузе между двумя ударами сердца года, те, кого нет, стоят так близко, что ты можешь почувствовать их дыхание на своей щеке.

Когда пришла религия, поминальные дни не были отменены. Они были перенесены, сдвинуты. Привязаны к новым датам, к новым именам, к новым объяснениям. Но суть осталась. Стол, тарелка, свеча, тишина, ожидание. И тихое, почти неслышное присутствие тех, кто пришел по расписанию. Потому что расписание никто не отменял. Потому что расписание составлено не людьми. Оно составлено временем.

Время у славян было круглым. Оно вращалось. Оно повторялось. Оно возвращалось в ту же точку снова и снова. И это правда. Но не вся. Потому что, если бы время было просто кругом, мир бы никогда не изменился. Каждая зима была бы копией предыдущей. Каждая весна повторением прошлой. Каждый человек был бы клоном своего предка. Но мир меняется. Зима в этом году не такая, как в прошлом. Весна приходит чуть иначе. Ты не копия своего деда. И славяне это знали. Поэтому время у них было не кругом. Оно было спиралью. Разница кажется небольшой, но она меняет абсолютно все. Круг замкнут. Он не ведет никуда. Он возвращается в ту же точку и начинает заново. Навсегда. Спираль тоже возвращается в ту же точку, но на другом уровне. Чуть выше. Чуть дальше. Чуть ближе к чему-то, у чего нет имени, но есть направление. Ты проживаешь зиму и возвращаешься к следующей зиме. Но ты уже не тот, кем был год назад. Ты поднялся на один виток. Ты прошел один оборот и оказался в той же точке, но эта точка уже на другой высоте.

Славяне видели это в природе каждый день. Дерево растет кольцами. Каждый год новое кольцо. И каждое кольцо повторяет предыдущее. Но дерево при этом становится выше, толще, сильнее. Раковина улитки закручивается спиралью. Каждый виток повторяет форму предыдущего, но становится шире. Рога барана, побеги хмеля, водоворот в реке, ветер, закручивающийся в вихрь. Все это спирали.

Природа не знает чистого круга. Природа знает только спираль. Славяне, которые жили внутри природы, наблюдали за ней и не могли этого не заметить. И это меняет всё в понимании колеса года. Каждый праздник, каждая точка перелома – это не повторение, это возвращение на новом уровне.

Каждая Коляда – это рождение нового Солнца. Но не того же самого Солнца, что было в прошлом году. Нового, другого, поднявшегося на один виток выше.

Каждая Купала – это остановка времени, но на другой высоте, с другим содержанием, с другим знанием, накопленным за прошедший оборот. Ты не повторяешь ритуал, ты повторяешь форму, но наполняешь ее новым содержанием. И так раз за разом.

Поэтому славяне не воспринимали время как ловушку в отличие от многих древних народов, видевших в цикличности проклятие, бесконечный бег по кругу, из которого невозможно вырваться.

Восточные философии создали целые системы, направленные на то, чтобы выйти из колеса перерождений, потому что колесо – это тюрьма. Но славяне не были в тюрьме, они были на лестнице. Винтовой лестнице, где каждая ступень выглядит как предыдущая, но ведет вверх.

И каждый оборот – не повторение приговора, а новый виток подъема. И в этом ключ к пониманию всей славянской системы времени. Обряды были нужны не для того, чтобы время не остановилось. Обряды были нужны для того, чтобы время не скатилось по спирали, а поднялось. Потому что спираль может идти и вверх, и вниз. Каждый год может быть витком подъема или витком падения.

И от того, как ты проживешь точки перелома, зависит, куда пойдет следующий виток. Вверх, если ты сделал все правильно, отпустил старое, принял новое, прошел через огонь и воду, замкнул круг общины, накормил корни. Вниз, если ты пропустил, забыл, поленился, решил – это все глупости, что время идет само и ему не нужна твоя помощь. Вот почему для славян не существовало неважных обрядов.

Каждый пропущенный ритуал – это виток, который не поднялся. Каждый забытый праздник – это не пройденная ступень. Каждое незажженное пламя в ночь Коляды, каждый несъеденный блин на Масленице, каждый не перепрыгнутый костер на Купалу – это потерянная высота. И она не компенсируется ничем, потому что этот момент уже прошел, этот виток уже завершен. И следующий начнется с той точки, на которой ты остановился, а не с той, на которой мог бы быть.

Теперь люди живут в мире, где время – это прямая линия, от рождения к концу. Каждый день уносит человека дальше от начала и ближе к финишу. В этой модели нет возвращения, нет второго шанса, нет витка спирали, на котором можно прожить то же самое, но лучше. Прямая линия – это дорога в одну сторону, и на ней нет поворотов.

Славянская спираль давала то, чего не дает прямая – возможность вернуться. Не назад, а вверх. Не в прошлое, а в ту же точку, но на новом уровне.

Это не утешение, это не религия. Это структура, вписанная в природу, которую можно увидеть в каждом древесном кольце, в каждой раковине, в каждом вихре ветра. И это славяне видели, когда смотрели на время. Они видели не линию, не круг, а спираль.

Спираль до сих пор вращается. Вопрос только в том, в какую сторону она ведет конкретно тебя – вверх или вниз. И ответ на этот вопрос зависит не от судьбы, не от богов и не от случая. Он зависит от того, помнишь ли ты, как работать с колесом.

И прямо сейчас, в эту секунду, ты носишь в своем языке коды, которым тысячи лет. Ты произносишь их каждый день, не задумываясь. Ты используешь их в разговоре с друзьями, на работе, в сообщениях, в мыслях. И ни разу не останавливаешься, чтобы спросить, а откуда это слово? Что оно на самом деле значит? И почему именно оно? Начнем с простого.

Сутки. Ты знаешь, что это 24 часа. Но само слово сутки происходит от стыкать, стыковать, соединять. Сутки – это стык. Место, где день и ночь состыкованы, соединены в одно целое. Не день плюс ночь, а нечто третье, то, что возникает при их соединении. Славяне не делили сутки на день и ночь так, как делаем мы. Для них это были не две половины, а одно существо с двумя лицами. Как вдох и выдох. Ты не говоришь, что дыхание состоит из двух отдельных процессов. Дыхание – одно. Сутки – одни. Стык – один.

Теперь неделя. Это слово прозрачно, как стекло, но ты его не видишь. Неделя – от не делать. День, когда ничего не делают. Выходной, воскресенье. В древнеславянском языке неделей назывался не отрезок из семи дней, а один конкретный день. День отдыха. И он был первым днем цикла, а не последним. Славяне начинали отчет с покоя, а не с труда. Сначала тишина, потом действие. Сначала вдох, потом движение. Это не лень. Это понимание того, что любое действие, начатое без паузы, без собирания сил, без тишины, обречено на суету и пустоту. А теперь посмотри на название дней.

Понедельник – день после недели, после дня покоя. Первый – середина. Но середина чего? Если в неделе семь дней, то середина четвертый. А среда – третий. Почему? Потому что среда – это середина рабочей пятидневки, от понедельника до пятницы. Славяне считали рабочие дни отдельно от дней покоя и знали, где центр этого рабочего цикла. Среда – ось, вокруг которой вращается трудовая неделя. Не случайность, не ошибка. Точный расчет, впечатанный в язык. Четверг – четвертый. Пятница – пятый. Все просто, все арифметически точно. Но суббота – уже заимствование, пришедшее позже. И оно перекрыло собой то слово, которое стояло здесь изначально. И это перекрытие – одна из тысяч точек, в которых старый код был затерт новым, но не стерт полностью. Он просвечивает. Как текст, написанный на пергаменте, которого соскоблили предыдущую запись. Если посмотреть под правильным углом, ты увидишь оба слоя.

Но дни недели – это мелочь. Настоящая глубина начинается, если посмотреть на названия месяцев. Не на те, которые используются сейчас – январь, февраль, март. Эти пришли из латыни и не несут в себе никакого славянского знания. А на те, что были до них. Те, что до сих пор живут в украинском, белорусском, польском, чешском, хорватском языках:

Сечень. От сеч – рубить. Месяц, когда рубят деревья, когда мороз сечет лицо.

Лютий. Лютый, свирепый. Самый жестокий месяц зимы.

Березень. Месяц березы, когда береза начинает давать сок.

Кветень. Месяц цветения.

Травень. Месяц травы.

Червень. Месяц червонного, красного цвета. Месяц созревания.

Липень. Месяц цветения липы.

Серпень. Месяц серпа, месяц жатвы.

Вересень. Месяц вереска.

Жовтень. Месяц желтого цвета. Листопад. Месяц, когда падают листья.

Грудень. Месяц мерзлой земли. Груд.

Каждое название – это инструкция. Каждый месяц сам говорит, что в нем происходит. И тебе не нужен календарь, не нужен метеоролог, не нужен агроном.

Славянский календарь был вшит в язык, и каждый раз, когда человек произносил название месяца, он одновременно получал информацию о том, какие изменения происходят в природе, и что необходимо делать человеку. Это не поэзия. Это навигационная система, зашифрованная в словах. И самое болезненное в этом – когда латинские названия заменили славянские, была потеряна не просто традиция, была потеряна карта.

Январь не говорит ничего о том, что происходит за окном. Сечень говорит все. Июль – пустой звук, римское имя. Липень – ты слышишь запах липового цвета. Ты знаешь, что пора собирать мед. Ты чувствуешь лето в самом слове.

Замена названий была не лингвистической операцией, это была ампутация. У народа отрезали систему навигации по времени и заменили ее чужими ярлыками, которые ничего не значат. Но ампутация не была полной. Ведь язык – упрямая вещь. Он не подчиняется указам. Он живет в устах людей, в колыбельных, в поговорках, в именах деревень и рек.

И каждый раз, когда человек говорит «время», он произносит слово, однокоренное с веретеном – тем, что вращается, наматывая нить. Время – это нить, которая наматывается на веретено. Спираль. Снова спираль. Она в самом слове, и она была там всегда.

Современный человек просыпается утром и начинает новый день. Это кажется настолько естественным, что никто даже не пытается задать вопрос – а почему именно утром? Почему сутки начинаются с рассвета? Кто это решил? И когда?

Для славян сутки начинались не с утра, они начинались с вечера. С момента, когда Солнце касалось края Земли и начинало погружаться в темноту. Не свет был первым, тьма была первой. И это не странность, не ошибка, не примитивное мышление людей, которые боялись ночи. Это фундаментально другое понимание того, как устроен мир.

Семя лежит в темной земле, прежде чем из него вырастет стебель. Ребенок формируется в темноте утробы, прежде чем выйти на свет. Сон предшествует пробуждению, весна следует за зимой. Всегда тьма предшествует свету. Не потому что тьма сильнее, а потому что тьма – это начало. Это место, где всё зарождается. Свет – это то, что вырастает из тьмы, как росток из земли. И славяне это видели. Они видели, что каждый день рождается не на рассвете, он начинается в сумерках предыдущего вечера. Ночь – это утроба, в которой вызревает следующий день. И начинать отчёт с утра – всё равно, что начинать историю дерева с момента, когда оно показалось над землёй, игнорируя всё, что происходило в темноте, под поверхностью, в корнях.

Вот почему все главные обряды славян начинались вечером или ночью. Коляда – ночной обряд. Купала – ночной обряд. Поминальные трапезы – вечерние. Гадания – ночные. Не потому, что в темноте удобнее прятаться от чужих глаз, а потому, что ночь – это время зарождения.

Время, когда силы, формирующие будущее, ещё пластичны, ещё не застыли в форме. Днём мир уже сложился, уже отвердел, уже стал таким, каким будет до следующего заката. А ночью он ещё мягкий, ещё податливый, ещё открытый для воздействия.

И если ты хочешь что-то изменить, ты идёшь к началу. А начало – это ночь. Эта логика пронизывала всё.

Славянский год начинался не весной и не в январе, он начинался в точке максимальной тьмы, в ночь зимнего Солнцестояния, на Коляду. Самая длинная ночь года – вот начало нового цикла. Потому что именно в ней и начинается новое Солнце. Потому что именно самая длинная ночь года та утроба, из которой выйдет свет. И встречать новый год на рассвете было бы так же нелепо, как принимать гостя, когда он уже сидит за столом и доедает кашу. Ты встречаешь его на пороге, в момент прихода. А приход – это всегда тьма.

И вот, что из этого следует – если сутки начинаются с вечера, то вечер – это утро новых суток, а утро – уже середина, и полдень –вторая половина. Вся структура дня сдвигается, и вместе с ней сдвигается восприятие. Ты не торопишься утром, потому что утро – это не начало. Начало уже произошло, вчера, когда ты лёг спать. Ты не паникуешь вечером, что день заканчивается, потому что вечер – это начало нового дня. Смерть дня – это рождение нового дня. Конец – это начало.

Прямо как на спирали, где каждая нижняя точка – это старт нового витка. И это кардинально меняет отношение к ночи. Для современного человека ночь – это перерыв, пауза между двумя днями, время, когда ничего не происходит. Ты закрываешь глаза и выпадаешь из жизни на 6-8 часов, а потом возвращаешься. Ночь – это ноль, пустота, дыра в расписании. Но для славян ночь была самым насыщенным временем суток.

Ночью работала земля, она отдыхала от Солнца и восстанавливала силы. Ночью работала вода, роса, выпавшая до рассвета, считалась сильнее любой дневной воды. Ночью работал огонь, именно в темноте его свет был виден, его тепло ощутимо, его сила очевидна.

Ночью работало время, оно вынашивало завтрашний день, как мать вынашивает то, что еще не родилось.

И сны – еще одна вещь, которую славяне понимали совершенно иначе. Сон не был отключением сознания. Сон был путешествием. Конкретным, реальным путешествием в ту часть мира, которая днем закрыта. Ночью, во сне, ты спускался к корням мирового древа. Ты общался с теми, кто там живет. Ты получал знания, которые невозможно получить при свете дня. А утром ты возвращался, не просто отдохнувшим, а обогащенным. Принесшим что-то оттуда. И то, что ты принес, определяло качество наступающего дня. Вот почему сны расшифровывались так серьезно. Не для развлечения, не из любопытства. Потому что сон был отчетом о ночном путешествии. И от того, что ты увидел и что принес, зависело, как пройдет твой день.

Когда пришла новая система отсчета, от полуночи до полуночи, от утра к утру, произошла не просто смена формата, произошел разрыв. Ночь была отсечена от дня, изначально она превратилась в конец. Из утробы в мусорную яму, куда скидывают прожитые часы. Из самого важного времени суток в самое бесполезное. И вместе с этим было потеряно уважение к темноте, к паузе, к тишине. К тому состоянию, в котором ничего не видно, ничего не слышно, ничего вроде бы не происходит, но в котором происходит самое главное. Зарождение.

Где живет время? Современный человек затруднится ответить на этот вопрос, или скажет – нигде. Время не живет, оно идет. Оно течет, как река, оно бежит, как стрелка часов. Оно процесс, а не место. Славяне ответили бы иначе. Для них у времени было место. Конкретное, видимое, осязаемое место. И это место – дерево. Мировое древо.

Многие слышали это словосочетание и, может быть, представили себе красивую картинку из какой-нибудь книги как огромный дуб с раскидистой кроной, корни которого уходят вниз, ветви уходят вверх, вокруг летают птицы и бегают звери. Красивая, но бесполезная картинка.

Потому что мировое древо – это не иллюстрация, это схема. Техническая, точная, функциональная схема устройства времени и пространства, в которой каждый элемент имеет конкретное назначение.

Корни – это прошлое. Там, в темноте, под землей, живут те, кто был до тебя. Не в виде призраков и не в виде воспоминаний, в виде корней, которые питают ствол. Без корней дерево не живёт. Без прошлого нет настоящего. Это не метафора, это буквальное описание того, как работает мир. Корни тянут из земли воду и минералы, без которых ствол не может расти. Прошлое поставляет настоящему опыт, силу, знания, без которых настоящее пусто и бессмысленно. И когда славяне кормили ушедших, ставили им тарелки на стол, разговаривали с ними, они поливали корни. Они питали ту часть мирового древа, от которой зависит все остальное.

Ствол – это настоящее, это ты, здесь и сейчас. Ствол – это место, где ты стоишь. Он тянется от корней к ветвям, от прошлого к будущему. И ты находишься на нем, как муравей на коре. Ты можешь смотреть вниз к корням и видеть прошлое. И можешь смотреть вверх к ветвям и видеть возможности будущего. Но ты не можешь оторваться от ствола, ты привязан к настоящему. Ты – часть ствола. И от того, насколько крепок ствол, зависит, насколько далеко ты видишь в обе стороны.

Ветви – это будущее. И тут начинается то, что по-настоящему взрывает мозг современного человека. Корень – один, ствол – один, а ветвей – много. Прошлое – одно, настоящее – одно, а будущих – много. Дерево не имеет одной ветви, оно ветвится, расходится, множится. Каждая ветвь – это возможный вариант будущего. И чем выше ты поднимаешься по стволу, тем больше ветвей видишь, тем больше вариантов будущего тебе открывается. Славяне не верили в предопределенность, они не верили, что будущее – это одна дорога, по которой ты обречен идти. Будущее – это крона дерева. Десятки ветвей, сотни веток, тысячи листьев. И каждый лист – это один из возможных завтрашних дней.

А теперь вспомни спираль и наложи ее на дерево. Время вращается по спирали и одновременно поднимается по стволу. Каждый виток спирали – это один оборот колеса года. Каждый оборот поднимает тебя чуть выше по стволу. И с каждым подъемом больше ветвей, больше выбора, больше возможностей. Это не две разных модели, это одна модель, увиденная с двух сторон. С одной стороны – спираль, с другой – дерево. И обе говорят об одном и то же, дополняют друг друга. Время движется, время возвращается, время поднимается, время ветвится.

Но у дерева есть еще одно свойство, которое делает эту модель гениальной. Дерево живое, оно растет, оно меняется, оно реагирует на то, что происходит вокруг. Если почва бедная, корни слабые, ствол тонкий, ветвей мало. Если почва богатая, корни мощные, ствол крепкий, крона огромная. Перенеси это на время, и ты получишь систему, в которой качество прошлого определяет силу настоящего, а сила настоящего определяет богатство будущего. Это не философия, это механика.

Механика живого дерева, которое растет у тебя на глазах, если ты знаешь, куда смотреть. И славяне знали, куда. Они видели мировое древо не в абстрактном мифическом пространстве. Они видели его в каждом дереве. В каждом дубе, в каждой березе, в каждой сосне. Каждое дерево было миниатюрной копией мирового. И каждое несло в себе ту же структуру. Корни – прошлое, ствол – настоящее, ветви – будущее. Вот почему деревья были священны. Не в религиозном смысле, в структурном. Рубить дерево без нужды значило рубить модель мира. Нарушать связь между прошлым и будущим, отсекать корни от ветвей.

На мировом древе, согласно славянскому знанию, жили существа. В корнях – одни, на стволе – другие, в кроне – третьи. И это были не случайные обитатели, а стражи. Хранители каждого из трех уровней времени. Те, кто следил за тем, чтобы корни не болели, ствол не ломался, ветви не засыхали. Те, кто поддерживал связь между уровнями. Те, кто обеспечивал движение соков – снизу-вверх, от прошлого к будущему.

И когда славяне совершали обряды у деревьев, оставляли подношения у корней, привязывали ленты к ветвям, обнимали стволы, они не поклонялись дереву. Они общались с системой. С живой, работающей, дышащей системой, в которой прошлое, настоящее и будущее существовали одновременно и были связаны так же крепко, как корни, ствол и крона одного и того же дерева.

Колесо крутится не только в природе, оно крутится в каждом из людей. Время у славян было нитью. Это не образ, не сравнение, не литературный прием. Это было буквальное понимание. Время придется. Оно вытягивается из бесформенной массы, скручивается, наматывается на веретено и становится нитью, у которой есть длина, есть прочность, есть направление.

И эту нить кто-то придет. Не само время решает, какой длины ему быть и куда тянуться. Кто-то сидит и вращает веретено. Кто-то держит кудель. Кто-то определяет, когда нить будет тонкой и гладкой, а когда толстой и узловатой. И этот кто-то – не бог, не дух, не жрец. Это женщина. В славянской картине мира существовали фигуры, стоящие у самого истока времени. Их было трое.

Три пряхи. Три сестры, которые сидят где-то у корней мирового древа и делают одну работу. Одна достает кудель. Бесформенное, еще не оформленное будущее. Вторая придет нить. Превращает возможность в реальность. Бесформенное в оформленное. Хаос в судьбу. Третья обрезает нить. Определяет конец. Не конец жизни, а конец отрезка, конец витка, конец одного цикла перед началом следующего. И поразительно то, что эта тройка появляется не только у славян. Греческие мойры, скандинавские норны, римские парки, балтийские лаймы. Везде три женщины. Везде нить. Везде прялка. Везде одна придет, другая отмеряет, третья режет.

Как народы, не имевшие между собой контакта в эпоху формирования этих образов, пришли к одной и той же модели? Потому что время действительно ведет себя как нить. Оно тянется. Оно может быть прочным или хрупким. Оно может запутаться, порваться, завязаться в узел. И кто-то или что-то эту нить придет.

Но славянские пряхи отличались от греческих мойр в одном принципиальном моменте. Греческие мойры были безличны. Они пряли судьбу, и никто, ни люди, ни боги не могли изменить их решение. Славянские пряхи были другими. С ними можно было говорить, к ним можно было обращаться, их можно было просить. Не умолять, а просить. Как просят мастера, уважительно, со знанием дела, с пониманием того, что ты просишь, и какую цену за свою просьбу готов заплатить. И они могли ответить – могли изменить рисунок, могли сделать нить крепче или тоньше, могли добавить цвет, могли развязать узел.

И тут открывается невероятное. Прядение было не просто ремеслом. В славянской культуре прядение было сакральным актом. Женщина, сидящая за прялкой, воспроизводила работу тех трех первородных прях. Каждый поворот веретена повторял вращение мирового колеса. Каждая нить, вытянутая из кудели, была миниатюрным актом творения. Из бесформенного в оформленное. Из хаоса в порядок. Из возможности в реальность. И женщина, которая пряла, была не просто работницей. Она была сотворцом. Она участвовала в процессе создания времени. Своими руками, своим веретеном, своей песней. Потому что прядение всегда сопровождалось пением, и песня задавала ритм. А ритм задавал структуру нити. А структура нити задавала структуру времени. Вот почему к прялке нельзя было прикасаться чужим. Вот почему прялку не давали в долг. Вот почему веретено, упавшее на пол, поднимали с определенными словами. Вот почему прядение после захода солнца имело особые правила. Это был не быт. Это была работа со временем. И каждая ошибка, сбившийся ритм, порвавшаяся нить, спутавшаяся кудель, воспринималась не как бытовая неприятность, а как сбой в ткани реальности. Маленький, незаметный, но реальный.

И само название – нить судьбы. Современный человек использует это выражение, не задумываясь. Связать свою жизнь с кем-то, как связывают две нити. Развязать отношения, как развязывают узел. Запутанная ситуация, как запутанная пряжа. Оборвалась связь, как обрывается нить. Весь язык описания человеческих отношений и жизненных ситуаций построен на прядильной терминологии. А человек не улавливает смысл этого, как рыба не замечает воды.

Веретено вращается. Это тоже спираль. Нить наматывается виток за витком, слой за слоем, и каждый виток лежит на предыдущем, но чуть выше. Веретено – мировое древо в миниатюре. Нить на нем – спираль времени. А руки, которые вращают его, – это руки тех, кто управляет временем. И эти руки – женские. Не мужские. Не божественные. Женские. Потому что в славянской системе координат именно женщина стояла ближе всего к тайне времени. Она несла в себе цикличность. В своем теле, в своем ритме, в своей способности из ничего создать нечто. Она была живым колесом. Живой спиралью. Живым веретеном. И прядение было не работой. Оно было признанием этого факта.

И каждый славянский ритуал, праздник, привязанный к колесу года, существует до сих пор. Каждый. Без исключения. И это несмотря на то, что их официально отменили, запретили, прокляли, объявили бесовством и грехом. Славянские ритуалы живут, они работают. И это не упрямство традиции. Это нечто совершенно иное. Когда религия пришла на славянские земли, она столкнулась с проблемой, которую не ожидала. Проблема была не в том, что люди не хотели принимать нового бога. Проблема была в том, что колесо года невозможно было отменить, не отменив саму жизнь. Потому что колесо – это не религия. Это не набор верований. Это не система убеждений, которую можно заменить другой системой убеждений. Колесо – это расписание жизни. Расписание посева и жатвы. Расписание сна и пробуждения. Расписание огня и воды. Расписание рождений и проводов. И никакой человек не может отменить расписание, не отменив то, что в нем записано. Невозможно запретить Масленицу, не запретив весну. Нельзя запретить Купалу, не запретив лето, запретить Коляду, не запретив зиму. Те, кто принёс религию, поняли это довольно быстро. И было принято решение, которое казалось гениальным с точки зрения стратегии, но оказалось провальным с точки зрения результата. Праздники не отменили, их переименовали. Коляда стала Рождеством. Масленица получила привязку к великому посту и сдвинулась по датам. Купала стала днем одного из святых. Осеннее равноденствие слилось с Рождеством Богородицы. Весеннее с Благовещением. Поминальные дни стали Радоницей. Каждая спица колеса была перекрашена в новый цвет. Каждому обряду было дано новое объяснение. Но сами спицы колеса остались на своих местах. Потому что вытащить их, значило обрушить конструкцию, на которой стоял весь уклад жизни.

И люди продолжали делать то же самое, что делали всегда. Но теперь с новыми словами на устах. Они жгли чучело на масленицу и шли в церковь просить прощения перед постом. Они прыгали через костер на Купалу и крестились перед прыжком. Они колядовали на Коляду и пели о рождении нового бога, сохраняя при этом все обрядовые элементы, которые были старше этого бога на тысячи лет. Два слоя легли друг на друга, как два текста на одном пергаменте. И нижний, тот, что был написан первым, просвечивал через верхний с упрямством, которые не могли победить ни указы, ни проповеди, ни угрозы.

Почему переименование не сработало? Почему нельзя было просто заменить одно название другим и жить дальше? Потому что дело не в названиях, дело в теле. Тело знает, когда день равен ночи. Тело знает, когда Солнце на вершине. Тело знает, когда Земля просыпается и когда засыпает. И можно назвать Масленицу как угодно – сырной неделей, проводами зимы, фольклорным фестивалем. Но тело все равно будет знать, что в этот момент мир переходит из одного состояния в другое. И оно будет требовать действия – огня, движения, крика, удара. Потому что переход не случается сам. Потому что колесо нужно подтолкнуть.

И еще одна деталь, которая всё объясняет. Новый календарь, Юлианский, а затем Григорианский, были линейными. Они считали дни от одной точки до другой, от Рождества до Рождества. Прямая линия с праздниками и остановками.

Но колесо года циклическое. Оно не идет из точки А в точку Б. Оно вращается. И когда линейный календарь был наложен на циклическое колесо, произошел конфликт, который не разрешён до сих пор. Пасха, главный праздник нового календаря, плавает по датам. Она не может стоять на одном месте, потому что она привязана к лунному циклу. А лунный цикл – это колесо. И каждый год Пасха сдвигается, тянет за собой все связанные праздники, и весь календарь начинает вибрировать как конструкция, в которой две несовместимые системы пытаются работать одновременно.

Славянское колесо не вибрировало. Оно стояло твердо. Солнцестояние и равноденствие не сдвигаются. Они привязаны к орбите планеты вокруг звезды. И эта привязка не зависит ни от какого решения, ни от какого указа, ни от какой религии. Можно отменить праздник, но нельзя отменить Солнцестояние. Можно переименовать Коляду, но никто не сможет переименовать самую длинную ночь в году. Она будет самой длинной, как бы её ни назвали. И тело будет знать это, даже если ум забыл. Результат этого тысячелетнего столкновения двух систем – двойной слой, двойной код. Двойной календарь, в котором официальные даты живут на поверхности, а под ними, как грунтовые воды, текут древние ритмы, которые никуда не делись.

Ты красишь яйца на Пасху и не помнишь, что яйцо было символом нового цикла задолго до того, как ему дали новое значение. Ты печёшь куличи и не знаешь, что их форма повторяет форму древнего обрядового хлеба, который выпекали на весеннее равноденствие. Ты водишь хороводы на народных гуляниях и не знаешь, что твои ноги идут по тому же кругу, по которому шли ноги твоих предков тысячи лет назад. И шли они не для развлечения, а для того, чтобы колесо не остановилось.

Колесо не остановилось. Его не смогли остановить. Не потому, что люди сопротивлялись. А потому, что колесо – это не человеческое изобретение. Это открытие. Как огонь, как дыхание. Невозможно запретить дыхание, отменить огонь. И нельзя остановить вращение того, что вращалось до тебя и будет вращаться после. Ты не думаешь об этом. Ты не анализируешь это. Ты даже не замечаешь этого. Но каждый год в одно и то же время с тобой происходят вещи, которые ты не можешь объяснить рациональными причинами.

В конце декабря, за несколько дней до нового года, многих охватывает странное ожидание. Не предвкушение подарков, не радость каникул. Нечто более глубокое, более древнее, более телесное. Ощущение, что мир стоит на пороге. Что что-то заканчивается и что-то начинается. Что необходимо подвести итог, отпустить старое и подготовиться к новому. Откуда это у современного городского жителя? Ведь современному человеку всё равно, когда Солнцестояние. Но это чувство возникает каждый год, в одно и то же время.

А в марте другое ощущение. Нетерпение. Внутренний зуд. Желание что-то начать, что-то изменить, куда-то двинуться. Многие списывают это на весну, на гормоны, на нехватку витамина Д. Но гормоны – это следствие, а не причина. Что-то запускает их. Что-то внутри реагирует на изменения длины дня, на угол Солнца, на температуру воздуха на рассвете. И отдает команду – пора двигаться, расти, пора выходить из зимней утробы и начинать новый виток. Это тело решает за тебя.

В июне третье ощущение. Пик, вершина, максимальная энергия. Максимальная длина дня и максимальное желание жить, двигаться, действовать. И одновременно едва уловимая нота грусти. Привкус конца в середине праздника. Ощущение, что вот прямо сейчас, в этот момент, ты на самом верху. И дальше будет спуск. Ты не знаешь, откуда это чувство. Ты даже не уверен, что оно реально. Но оно реально. Оно – эхо Купалы. Эхо той ночи, когда предки стояли на вершине года и прощались с восходящим Солнцем, зная, что завтра оно начнет падать.

А осенью четвертое – замедление. Желание остановиться, подвести итоги, оглянуться, вспомнить и разобрать то, что накопилось за год. В голове, в доме, в отношениях. Ты начинаешь наводить порядок, хотя никто тебя не просит. Ты выбрасываешь старые вещи, хотя вчера они тебя не раздражали. Ты звонишь людям, которым давно не звонил. Ты думаешь о тех, кого нет. И все это – не характер, не настроение, не влияние погоды. Это ритм. Тот самый ритм, который славяне знали и которому подчиняли свою жизнь. Ритм, впечатанный в твое тело так глубоко, что никакая цивилизация не смогла его оттуда вытравить. Тело помнит. Это не поэтическая фраза. Это биологический факт.

Организм реагирует на изменения светового дня задолго до того, как это осознаётся умом. Шишковидная железа в мозгу – крошечный орган размером с горошину – отслеживает количество света, попадающего на сетчатку, и регулирует выработку мелатонина, серотонина, дофамина. Она работает как внутренние часы. И эти часы настроены не на 24-часовые сутки, а на годовой цикл. Они знают, когда дни удлиняются. Они знают, когда дни укорачиваются. Они знают, когда наступает равноденствие, не потому что посмотрели в календарь, а потому что количество света, прошедшего через зрачок за день, достигло определенного значения. И они реагируют. Они отдают команду телу менять режим.

Славяне жили по этим командам. Они не знали слова мелатонин. Они не знали, где находится шишковидная железа. Но они знали, что тело говорит им правду. И они слушали тело, а не ум. Ум может ошибиться, обмануться, и может решить, что март – это еще зима, потому что на улице лежит снег.

Но тело уже знает, что свет изменился. Что день стал длиннее на 32 минуты. Что угол солнца сместился на 7 градусов. И что пора шевелиться. Пора просыпаться. Пора готовить семена.

Современный человек оторван от этих команд. Искусственный свет ломает ритм. Экран телефона подавляет выработку мелатонина. Кондиционер стирает разницу между сезонами.

Человек живёт в среде, которая активно глушит сигналы, поступающие от Земли и неба. И тем не менее, тело продолжает их слышать. Тише, чем тысячу лет назад, но всё равно этот тихий шёпот пробивается сквозь бетонные стены.

Тело помнит колесо. И из этого следует то, что ты можешь вернуться. Не к обрядам, не к ритуалам, не к кострам и хороводам, хотя и к ним тоже, если хочешь. Ты можешь вернуться к ритму. К тому ритму, который и так звучит внутри. Просто начать его слышать. Выйти на рассвете равноденствия и постоять минуту. Зажечь свечу в самую длинную ночь. Съесть первую клубнику с осознанием, что это дар вершины года, дар Купалы, дар Солнца на пике. И сделать это не потому что так положено, а потому что тело просит, которое тело знает больше, чем ум.

Современный человек привык считать время в часах, днях, годах. Максимальная единица, которая еще вмещается в сознание – это век, сто лет. Дальше начинается туман. Тысячелетия, эры, эпохи – слова, за которыми не чувствуется реального масштаба. Это просто большие числа, и они ничего для не значат, потому что ты не можешь их прожить, не можешь их ощутить, не можешь наложить их на свой опыт. Но славяне могли.

У них были единицы измерения времени, которые охватывали такие масштабы, что современный ум отказывается их обрабатывать. Начнем с малого. Славяне делили сутки не на двадцать четыре части, а на шестнадцать.

Шестнадцать часов в сутках не по шестьдесят минут каждый, а по иной системе дробления, где каждый отрезок нес собственное имя и собственный характер. Утреннее время отличалось от дневного не только положением Солнца, но и качеством. Считалось, что в разные часы суток время течет с разной скоростью. И это становится очевидным, если вспомнить, как тянется час в очереди и как летит час в разговоре с тем, кого любишь. Субъективная скорость времени – это не иллюзия. Это свойство времени, которое славяне зафиксировали и учли в своей системе, а современные люди отмахнулись от него, назвав психологическим эффектом.

Но это мелочь. Настоящий масштаб начинается дальше. Славяне оперировали понятием «круг» – большой временной цикл, внутри которого помещались сотни и тысячи обычных лет. Шестнадцатилетние круги, сто восьмилетние круги, круги еще большего размера, каждый из которых описывал возвращение определенного состояния мира. Не события, а состояния. Мир возвращался не к тому же моменту, а к тому же качеству, к той же конфигурации сил, к той же точке на спирали, только на несколько витков выше. И эти возвращения были предсказуемы, их можно было рассчитать, и их рассчитывали.

В славянской космологии существовали периоды, которые охватывали тысячи лет и описывали нечто вроде сезонов в масштабах всего мира. Как год состоит из четырех сезонов, так и огромный цикл, Великий Год, мировой сезон, состоял из четырех эпох. И каждая эпоха имела свой характер. Эпоха расцвета, эпоха зрелости, эпоха угасания, эпоха сна. И после эпохи сна новый расцвет, на новом витке. Чуть выше, чуть иначе, но по тому же закону. Это совпадает с индийской концепцией четырёх юг. Это совпадает с греческим представлением о четырёх веках, золотом, серебряном, бронзовом и железном. Это совпадает с тем, что знали народы Мезоамерики о Солнцах, мировых эпохах, каждая из которых заканчивалась катастрофой и рождением нового мира. Снова совпадение, снова один и тот же узор у разных народов, разделенных океанами и тысячелетиями. И снова тот же ответ. Не совпадение, а наблюдение одного и того же явления разными глазами.

Но славяне добавили к этому глубокие знания предков. Они не помнили о больших циклах, они пытались вычислить их с помощью системы, основанной на числах, которые мы называем славянским счислением. Эта система оперировала не десятками и сотнями, а числами, кратными шестнадцати. Такие числа позволяли описывать временные отрезки, которые в десятичной системе выглядят чудовищно громоздкими, а в шестнадцатиричной – компактными и элегантными. И цифры эти были ступенями лестницы, ведущей от одного мирового сезона к другому. И каждая ступень кратна предыдущей, и каждая укладывается в общую структуру с математической точностью, которая не может быть случайной.

Эти вычисления не могли быть сделаны людьми, не имевшими математического аппарата. И такой аппарат был. Он существовал и работал. Он давал результаты, которые совпадают с современными астрономическими данными о прецессии земной оси, медленном вращении, один цикл которого длится около 26 тысяч лет. Славяне знали об этом вращении, не называли его прецессией, но знали, что ось мира медленно поворачивается, и что этот поворот определяет смену мировых эпох.

И они встроили это знание в свою систему счёта времени. Когда современный человек слышит слово «вечность», он представляет бесконечность, отсутствие конца. Но в славянском понимании «вечность» – это не бесконечность, это очень большой, но конечный отрезок времени. Вечность имеет длину, она измерима, она укладывается в определенное количество великих кругов. И после того, как вечность заканчивается, начинается новая вечность, на новом витке, но чуть выше. И везде славяне видели одну и ту же спираль, от суток до вечности одна и та же модель, один и тот же принцип.

Когда эту систему счёта попытались заменить юлианским календарем, заменить летоисчислением от одной точки, произошло нечто вроде насильственного сжатия. Огромный масштаб славянского времени был втиснут в узкие рамки. Тысячелетия, которые славяне помнили и считали, были объявлены несуществующими. Мировые эпохи – выдумкой, большие циклы – суеверием. И время, которое раньше простиралось в обе стороны, и в прошлое, и в будущее, на невообразимые расстояния, было обрезано, как крона дерева, которую спилили, оставив только ствол. Ствол стоит, но ветвей нет, и корни обрублены. И дерево, лишенное ветвей и корней, это уже не дерево, это столб.

Тот, кто контролирует календарь, контролирует народ. Это не теория, это не предположение. Это закон, который подтверждался каждый раз, когда одна сила приходила на смену другой. И первое, что делал каждый новый хозяин, он менял людям способ считать дни. Не границы, не язык, не одежду, а календарь.

Потому что границы можно перейти обратно, на языке можно шептать в темноте, одежду можно спрятать в сундук. Но календарь – это воздух. Это ритм, в котором общество живёт. Это стук сердца жизненного уклада. И если подменить этот стук, то меняется всё.

Славяне это испытали на себе, ни один раз, ни два. Многократно, на протяжении столетий, их система отсчёта времени подвергалась атакам. И каждая атака была точной, рассчитанной и безжалостной.

Первый удар пришелся на точки колеса. Праздники, привязанные к Солнцестояниям и равноденствиям, были сдвинуты. Не отменены, именно сдвинуты. На несколько дней, иногда на неделю, иногда на две. И этот сдвиг выглядел незначительным, почти незаметным. Но он был разрушительным. Потому что обряд, совершённый не в тот день, это обряд, совершённый мимо цели. Это удар молотка, который пришелся не по гвоздю, а рядом с ним.

Гвоздь не вбит, колесо не закреплено, ось шатается. И люди начинали чувствовать, что что-то не так. Что праздник есть, а силы в нём нет. Что обряд совершён, а результат не пришел. Что они делают всё правильно, но правильно по новому расписанию, которое не совпадает со старым ритмом. И постепенно, поколение за поколением, возникал разрыв.

Тело говорило одно, календарь другое. Тело чувствовало Солнцестояние 21 декабря, а праздник устанавливался 25-го. Тело чувствовало равноденствие 20 марта, а праздник плавал по лунному циклу и мог оказаться где угодно, от конца марта до начала мая.

И этот разрыв между ритмом тела и ритмом календаря делал то, что не могла сделать ни одна армия. Он отрезал людей от их собственного времени.

Второй удар – летоисчисление. Славяне считали время от своих предков – ариев, которых ещё помнили. Их летоисчисление простиралось на тысячи лет назад, настолько далеко, что сама глубина этого счёта давала народу ощущение древности, корней, укоренённости в мировой истории. Ты – часть чего-то огромного. Ты – продолжение чего-то, что началось задолго до тебя. Ты – виток на спирали, который уходит так далеко вглубь, что дух захватывает. И вот в один день это летоисчисление было отменено. Заменено новым. Вместо тысяч лет глубины – несколько сотен. Вместо спирали, уходящей в бездну прошлого – короткая линия, начинающаяся с одной точки, выбранной кем-то другим.

Одним указом у народа отняли тысячи лет истории. Не стёрли из памяти, стёрли из счета. А то, что не считают, перестает существовать.

Третий удар – название. Замена славянских названий месяцев латинскими – это не лингвистическая реформа. Это демонтаж навигационной системы. Когда ты слышишь «серпень», ты знаешь, что пора брать серп и идти на поле. Когда ты слышишь «август», ты не знаешь ничего. Ты зависишь от того, кто скажет тебе, что делать. А тот, кто говорит тебе, что делать, контролирует тебя. Замена названий – это замена самостоятельности с зависимостью. Замена внутреннего знания внешней инструкцией.

И четвёртый удар. Самый тонкий, самый незаметный и самый разрушительный. Замена циклического времени линейным. Когда человек живёт в круге, у него нет страха. Всё вернётся. Зима уйдет, придёт весна. Тьма рассеется, придёт свет. Упадок сменится расцветом. Человек знает это так же твердо, как и то, что после ночи будет утро. И это знание делает его свободным. Он не боится темноты, потому что знает – она временна, не боится потери, потому что понимает – всё возвращается, не боится конца, потому что точно знает – конца нет.

Но когда время становится линией, всё меняется. Линия имеет конец, точку, за которой нет ничего. И если человек живёт на линии, он живёт в страхе ожидания конца. И человек начинает бежать от нее или к ней. Торопиться, потому что время утекает и не возвращается. Хватается за каждый день, потому что он не повторится. Боится потерять, потому что потерянное не вернётся. И этот страх – невероятно удобный инструмент контроля. Человек, который боится, управляем. Человек, который торопится, не думает. Человек, который живёт на прямой линии от рождения к концу, готов принять любую руку, которая пообещает ему спасение от этого конца. На любых условиях.

Славянская спираль не давала этого страха. Спираль говорила – ты вернёшься. Не ты лично, но то, что ты есть, вернётся. Твоя личная эволюция продолжится в следующем витке, в новом теле, но это будешь ты. Физический ум не будет помнить, но глубоко внутри, на уровне сознания будет инструкция, как разбудить память и вспомнить всё. И эта уверенность делала человека неуправляемым. Он не боялся, не торопился, не хватался за обещания спасения, потому что ему не от чего было спасаться. Он был частью вращающегося колеса. И в этом вращении была защита и опора. Вот почему колесо нужно было сломать. Не из ненависти. Не из невежества. А из расчета, холодного, точного, стратегического расчета.

Народ, живущий в циклическом времени – это народ, который невозможно напугать концом. Народ, живущий на прямой линии – это народ, который боится каждый день. И тот, кто предлагает лекарства от этого страха, тот держит власть. Но главное не было учтено – время нельзя спрямить. Можно спрямить календарь. Можно спрямить летоисчисление. Можно спрямить слова, которыми люди описывают время. Но само время – спиральное. Оно было таким до людей и будет таким после.

Земля вращается вокруг Солнца. И это круг. Ось Земли медленно поворачивается. И это спираль. Сезоны возвращаются. И это колесо.

Можно отобрать у людей календарь, но невозможно отобрать зиму и лето. Можно отменить Коляду, но нельзя отменить самую длинную ночь. Можно запретить Купалу, но не в силах человека запретить самый длинный день. И пока Земля вращается, колесо крутится. И никакое оружие, никакой указ, никакая власть не могут его остановить.

Славяне слушали время, в этом была их сила. Ни в армиях, ни в крепостях, ни в оружии. В умении слышать время. Они слышали его в треске костра и в шуме реки. Они слышали его в пении птиц на рассвете и в хрусте снега на закате. Они слышали его в собственном дыхании, которое зимой было глубоким и медленным, а летом – частым и жадным. И они выстроили на этом слышании целую цивилизацию. Цивилизацию, которая не воевала со временем, а жила с ним. Не покоряла его, а сотрудничала. Не пыталась обогнать, остановить, перехитрить. А шла с ним в ногу, виток за витком, оборот за оборотом. От Коляды до Купалы и обратно.

Славяне знали о времени то, что современные люди забыли. Они знали, что время – живое. Что оно дышит, как дышит Земля. Что оно вращается, как вращается колесо. Что оно поднимается, как поднимается спираль. Что оно ветвится, как ветвится дерево. Что оно прядётся, как прядётся нить. И что каждый из нас не пассажир, сидящий в вагоне и смотрящий, как мелькают станции за окном. Каждый из нас – часть механизма. Спица в колесе. Виток на спирали. Ветка на дереве. Узел на нити.

***

Старец закончил свой рассказ, но я продолжал сидеть неподвижно, пытаясь вслушаться в звенящую тишину. Два часа пролетели как одно мгновение. Вопросов не было, мыслей не было, и когда я очнулся от охватившего меня оцепенения, старца тоже не было. Жизнь продолжалась, где-то вдалеке гуляли люди, кроны деревьев шелестели листьями на слабом ветру, а суетливые белки бегали по своим делам. Может мне всё это привиделось, показалось? Старец волхв, излучающий свет, рассказ о том, что я долгое время пытался собирать по крупицам? Нет, не привиделось и не показалось. Ибо древняя мудрость раскрывается внутри нежданным образом, а истину можно отыскать в самых неожиданных местах.

У этого рассказа нет автора, ведь знания заложены внутри каждого человека. Именно поэтому миллионы горожан устремляются в пятницу вечером за город, на дачу. Их инстинктивно тянет к природе. И эти знания не отменяют достижения цивилизации. Эти знания убирают хронический стресс, несут уверенность в завтрашнем дне и приводят человека в состояние гармонии. Гармонии с самим собой и с природой. Эти знания возвращают человека к своим корням.

Как бусины собираются в чётки, как пазлы складываются в картину, так и отдельные грани духовных знаний сложились в кристалл мировоззрения, переданного нам из глубины тысячелетий.

Колесо времени совершило полный оборот, и мы начали вспоминать то, что забыли. Медленно, со скрипом, с сопротивлением. Но всё в большем и большем количестве людей просыпается память. И это вселяет надежду, что конец, который обещает нам линейное время, не наступит. А будет очередной оборот колеса времени, смена цикла и развитие с новой точки.

Нет, «змея не закусила свой хвост» так, что мы оказались в той же точке, из которой вышли когда-то. Мы прошли по спирали, оказавшись на уровень выше, наделённые не только внутренними знаниями, но и бесценным жизненным опытом.

Может для кого-то весь этот рассказ – простая сказка. А может – самая настоящая быль. Решайте сами.

Приложение 3

Исследование начала народов славянских

Рассуждение, читанное в торжественном заседании варшавского общества любителей наук, 24 января, 1824 года, действительным членом его, Лаврентием Суровецким

Введение

200 лет назад были проведены исследования, впоследствии изданные отдельной книгой, в которых, на основе доступных в то время сведений, в достаточной степени объективно рассказано и об истории возникновения славян, и об их нравах, обычаях. Конечно, некоторые заключения в исследовании вызывают непонимание, но в целом, большинство приведённой информации в последующем подтверждено и археологией, и ДНК-геологией, и сравнительным исследованием русского языка и санскрита, другими источниками.

Возникает вопрос – почему сей труд практически неизвестен, не изучается в школе? Ответ очевиден – он нарушает устои официальной истории.

Само исследование и в виде отдельной книги, и включённой в сборник «Чтений в Императорском Обществе истории» можно найти в свободном доступе, а потому здесь мы приведём только выдержки, напрямую касающиеся именно Духовного наследия наших предков.

***

Исследование начала народов славянских

Народ Славянский, как своим происхождением, так и чрезвычайным распространением по лицу земли, составляет загадку, до сих пор никем удовлетворительно не решённую. Едва услышали об Антах и Славянах, как уже многочисленные полчища их занимали обширные страны на востоке, севере и западе Греческой империи. Замечено было, что они в одно почти время заняли всё пространство от восточных концов Балтийского моря до Понта Эвкисинского и Адриатического моря, а оттуда, через Дунай, к вершинам Майна и устью Лабы, то есть, жилища древних Скифов, Сарматов, Аланов, Роксоланов, Гетов, Бастарнов, Паннононов, Иллиров, Скордисков, Маркоманов, Семнонов, Вандалов, Бургундов, Готов и многих других народов, известных своей многочисленностью и могуществом.

Бросив взгляд на огромное пространство этих земель, кажется невероятным, чтобы один народ, в столь короткое время, мог захватить и населить их. Но когда это не подлежит никакому сомнению, и когда припомним себе, сколько в это время Славяне, в беспрестанных войнах с Греками и варварами, потеряли, и сколько племён их смешалось с чужими, то невольно приходишь к заключению, что они, как теперь, так и в то время, не только не уступали своей многочисленностью величайшим Европейским народам, но даже превосходили их.

Глубокомысленные историки, рассматривая неслыханное распространение народа Славянского, неизвестного прежде ни по имени, ни по жительству, спрашивали, и теперь ещё спрашивают с удивлением: откуда он явился? Где рос? И где, до последнего мгновения, скрывал свой род и могущество? Бесчисленные толпы его не могли прокрасться незаметно и долго скрываться на просторах Европы, хорошо уже освещённых историей. Со времени походы Дария, Александра Великого, Митридата, до самых последних Римских войн, на Севере не было ни одного народа, которому бы современные писатели не назначили известных жилищ и известного имени. Посему Славяне должны были находиться между ними, и основательнейшие историки, по всему миру, искали их здесь. При всём этом, относительно первоначального названия и рода их, они оставили нам столь противоположные и столь сомнительные известия, что ни на одно из них с полной достоверностью нельзя положиться.

Мы до сих пор, несмотря на глубокие исследования многих учёных, не имеем никакого положительного известия о происхождении великого Славянского народа, именно от того, что в изысканиях по этому предмету не хотели отступить от обыкновенного пути и из предубеждения довольствовались сомнительными руководителями. Идя, таким образом, обычной колеёй, одни придерживались ошибочных названий и, опираясь на них, роднили Славян с народами, не представляющими никакой связи, даже малейшего сходства, с ними; другие, переносили на народы географические названия земли, в которой они жили, и смешивали их, не обращая внимания на явное их различие; третьи, наконец, более решительные, начинали с самой колыбели рода человеческого и, проходя через многочисленные ряды неизвестных поколений, хотели довести нас оттуда к первому Славянину. А те, которым кое-как удалось дойти до цели, не видели средств показать её всем.

Для избежания подобной неудачи и чтобы представить начало народов Славянских в надлежащей ясности, я, после долголетних исследований и внимательного рассмотрения, избрал особый путь и новых руководителей. Вместо того, чтобы начать сверху от Яфетов, Асармотов, Гепиохов и тому подобное, я намерен идти по последним следам вверх к древним жилищам Славян, и там, внимательно рассмотрев их физиологию, обычаи и другие, свойственные им черты, искать далее истинных их предков.

Появление Славянских народов.

В начале VI столетия, в царствование Юстиниана, Прокопий и Иорнанд впервые упомянули о Славянах, беспокоивших пределы империи. Оба они согласно указывают на тогдашнее отечество Славян за Истром и Днестром; но ни один из них не объясняет, с какого времени они там поселились. Только из описания походов, в это время предпринятых Греками в землю Славян, видно, что они давно там жили; ибо эта земля везде была хорошо населена. Должно думать, что ещё до Юстиниана Славяне как с севера, так и с запада приблизились к пределам Восточной Империи.

Трудно объяснить, от чего, при столь точных описаниях новопоявившихся Славян, ни Прокопий, ни Иорнанд, ни последующие писатели, не упоминают, откуда собственно они пришли? Где были древние их жилища? И к какому племени они принадлежали? Таких важных обстоятельств они нигде не умалчивали, даже при описании мелких, в первый раз показавшихся, народов, напротив с особенным вниманием следили за ними в отдалённейших странах Скандинавии, на Кавказе и даже безвестной земле северной Азии. Но это молчание при описании Славян имело свои причины: когда говорили о Гуннах, Гепидах, Аварах, Булгарах, о которых прежде и слуху не было, непременно нужно было сказать, кто они были и откуда вышли; но говоря о Сарматах, Скифах, Свевах и тому подобное, пропускали такие подробности, как излишние и давно всякому известные. Славяне, известные уже в древности, по словам Прокопия, как сеятели и земледельцы, под именем Венедов, вышли из земли, некогда занимаемой Венедами; в то время никто и не сомневался в том, что они были древние Венеды. Потому писатели не видели никакой надобности, ни причины, упоминать о их происхождении и родине.

Со времён Плиния, Тацита и Птолемея, то есть, в продолжение слишком 400 лет, при внимании, на Севере беспрерывно обращённом, нет ни малейшего намёка, ни следа, чтобы многочисленный народ Венедов или сам оставил свою родину, или из неё другими был вытеснен. Что они беспрерывно владели оною под одним общеизвестным, а потом и под другим ещё, именем Славян, мы можем уже убедиться из того, что, по свидетельству Иорнанда, в том самом месте, около половины IV-го столетия, победоносное оружие Эрманарика, короля Остроготов, поселившихся при Понте, достигло Венедов Славянских а также и Эстов и других народов, живших вдоль берегов Балтийского до Немецкого моря. Наконец с первой минуты знакомства с Славянами, мы нашли их во всех землях древних Венедов, и отсюда они расходились в разные стороны. И так нельзя сомневаться, что Славяне по имени, по происхождению и по родине были Венеды, известные уже с давних времён.

Нашедши древние жилища Венедских Славян, нам остаётся указать ещё с какого времени они там поселились. Эти исследования не будут бесполезны, потому что мы можем основывать их на верных преданиях и исторических догадках. Венеды со времён, нам известных, могли прийти в свои жилища только с Востока. Мы уже сказали, что за 600 лет до Христианства ни один значительный народ не мог с Востока ворваться в Европу без важных переворотов и не обратив на себя особенного внимания. В эту эпоху многочисленные Греческие колонии на северном берегу Понта, Меотиды и внутри Скифии, ведя обширную торговлю на Востоке и Западе, были бы, наверное, свидетелями всех перемен и событий, там происходящих. Тех самых Массагетов, Скифов, Сарматов, Будинов, Гелонов, Исседонов, Меланхленов и так далее, которые во время Геродота и походов Александра Великого жили от Каспия и Кавказа до Борисфена, там же искали ещё в своё время П. Мела, Плиний, Страбон и другие. Пока сии народы занимали все эти пространства, до тех пор никакой другой народ не мог проникнуть из Азии в Европу, не причинив великих потрясений. Столь многочисленный народ, как Венеды, должен был бы переселяться или в один раз, одной огромнейшей ордой, или же врозь, в несколько приёмов. В первом случае поход их был бы непременно также громок и грозен, как походы Гуннов и Чингисхановой орды; в последнем случае трудно, если не вовсе невозможно, было бы разрозненным отдельным толпам и поколениям прорваться через столько иноплеменных народов, прийти к своим братьям, вышедшим ещё прежде, и там подле них найти готовые для себя жилища.

Как скоро нет следа, чтобы Венеды могли в упомянутую эпоху переселиться в Европу, то должно заключить, что они издревле жили в этой части света и принадлежали к первобытным её народам. Для подкрепления нашего предположения есть доказательства, тем больше заслуживающие внимания, что источник их принадлежит к несомненной древности, и что даже отдалённейшие века не в силах были уничтожить их.

Греки, с незапамятных времён имели предание, что янтарь получается с севера из земли Венедов. Это сказание не могло быть вымышлено и не иметь основания, потому что оно совпадает как с положением, так и с названием Прибалтийских Венедов, о которых после, как видно из Геродота, они уже знали. В памятниках их сохранилось только известие, что Венеды владели некогда янтарём и что его собирали на берегах Северного моря, в которое впадает река Эридан.

Около 664 года появилось поселение в Сирии близ Селевкобери, куда оно прибыло, вероятно, через кавказские горы вдоль восточных берегов Чёрного моря; это поселение доставляло Туркам 5000 воинов. В царствование Иоанна Компина Славяне заняли в Малой Азии окрестности Никодимии; во время же владычества Турков переселяли туда Сербов и других, им соплеменных, народов.

Исследовав, таким образом, главнейшие жилища народов Славянских и обозначив время занятия каждого, мы можем теперь, с большой уверенностью, повторить выше сказанное, именно, что Славяне в то время должны были многолюдством своим превосходить прочие Европейские народы, и что для того только они искали новых стран, чтобы, оплодотворив оных собственным трудом, уже не оставлять их более. Не довольно было занять значительные (некогда Римские) провинции и распространить пределы жилищ своих от Лабы до Волги и Дона; но, для отражения нападений и вторжений неприятелей, должно было ещё эти жилища везде соответственно заселить и в местных только источниках искать потребностей жизни. То и другое исполнилось: Славяне, однажды занывши земли, сохраняли оные для отдалённейших своих потомков; при первом известии о поселениях их, мы везде видим в них поколения, привязанные к отечественной земле и мирно занятые обрабатыванием её.

Эта господствующая склонность к земледелию, эта добродетель, как её по справедливости можно назвать в тогдашние времена, была причиною, что Славяне и менее испытывали зависть своих соседей, и везде у них, даже у своих врагов, находили радушный приём. Большая часть стран, занятых ими в Восточной империи, добровольно была им уступлена для обрабатывания.

Венедские Славяне

Народы Венедо-Славянские природными отличиями, многими качествами и особенностями, совершенно отличались от прочих древне-Европейских племён.

Из описания Прокопия видно, что в эпоху выступления своего все Славяне были сходны межжду собою и, следовательно, не смешаны с чужими племенами; они были рослы и сильны, и имели волосы не чёрные, не русые, но тёмные, с которыми соединяются, обыкновенно, глаза серые, то есть, голубые с примесью серого, и цвет тела румяный. Этими природными свойствами ещё и в наши времена отличаются все вообще Славянские народы, не смотря на климат и расстояние, отделяющее одних от других.

Выше упомянутый Прокопий так описывал их характер: Простота нравов без всякой злости, откровенность, тихость и человеколюбие составляли отличительное свойство народов Славянских; их религия, права, нравы и самый образ жизни, везде полны того же духа. «Sclavi», замечает, между прочим, император Маврикий, это гостеприимство, с каким они принимали даже чужестранцев; эта добросовестность, с какой каждый заботился об их безопасности и, в случае нужды, требовал удовлетворения за их обиду, могли происходить от одной только врожденной доброты, потому что писатели разных стран, спустя 500 лет после Маврикия, единогласно повторяют тоже самое. Они утверждают, что трудно найти народ, более честный, верный, кроткий, учтивый и гостеприимный, как Славяне; что они имеют обыкновение делиться последним со своим и даже чужим. Проповедники Христианской веры, которые с умыслом искали у Славян мученического венца, с прискорбием возвращались от них, будучи не в состоянии достигнуть этой почести. Когда, побуждённые ревностью, они бросались жечь их капища, или рубить кумиры, народ, вместо гнева и мщения, с сожалением только, или с громким хохотом, удалял их от себя. Вообще, у всех Славян характер был сострадательный, свободный и весёлый. Обходительность, забавы, весёлость, подгулять с гостем, были как тогда, как и теперь, по большей части отличительными чертами их характера.

Славянский язык есть язык самостоятельный и не происходит ни от одного языка Европейского. Сколько после долгих веков и неизбежных перемен можно судить по его словосочинению, звукам и множеству корней, кажется, что он есть непосредственный отпрыск того первоначального языка, от которого произошёл Индийский, известный теперь под именем Санскритского. Хотя в нём, при сходстве спряжений, находится немало слов, общих с древними языками, Греческим, Латинским, Кельтским и Германским, однако одни из них должно рассматривать, как происходящие от первоначального источника большей части языков Европейских, а другие, как заимствованные во время продолжительных сношений с другими народами.

Не вникая в подробности достоинства Славянского языка, упомянем только, что в IX веке, во времена общего мрака и бедности прочих живых Европейских языков, язык Славянский своим построением, силой и обилием до такой степени уже равнялся с языками образованными, что был в состоянии передать красоты всего Священного писания с точностью, которая до сих пор не требует поправок. До XV-го века, как сказано выше, он был ещё в употреблении во всей Германии; потому-то император Карл IV в своей золотой булле возлагал обязанность на всех князей Немецкой империи, чтобы ему, как существенно необходимому, обучались с юных лет. Теперь он распадается на многие наречия, которые, по причине великого распространения народов Славянских и их соседства с чужими, значительно разнятся между собою.

О Религии древних Славян мы имеем следующее предание, сохранённое Прокопием: Славяне признавали одного всевышнего Бога, единого владыку всего мира; что, для показания чрезмерного и страшного его могущества, вооружали его Перуном; что в жертву ему приносили рогатый скот и другого рода зверей. Кроме того, они поклонялись разным идолам низшего разряда, и из приносимых им жертв гадали, исполнятся ли их желания. Этим божествам они посвящали рощи, источники и воды. Приписывая всё предопределению богов, они, во всякой угрожающей опасности или болезни, делали им обеты, и, как скоро зло миновало, тотчас оные исполняли.

Такие правила религии сохраняли Славяне до XII-го века. Писатели того времени говорят то же самое, то есть, что Славяне над многими божествами разной степени, которым посвящали рощи, дубравы, воды, источники, признавали одного верховного, заведывающего небом.

Так как в религии Славянской заметно некоторое сходство с Индийской, то некоторые писатели хотели её непосредственно вывести из Индии. Самое разительное сходство религии Славянской с Индийской находится в изображениях богов со многими головами; но кто бы хотел по этим следам искать начала её в Индии, тот должен бы был равным образом искать там происхождение также Египетской, Персидской, Греческой, Римской, Кельтской и многих других.

Славяне делили своих божеств на добрых и злых; первых называли белыми, вторых чёрными, или чертями. Древности Прильвицкие показывают нам, что одно божество бывало добрым и злым; что первые часто вылиты были из жёлтого металла, а вторые из белого. Подобное несходство, которое многим показалось противоречащим и свойственным одной только Славянской религии, находилось и в других религиях.

Исследованные нами и многие, им подобные, следы общих свойств древних религий позволяют нам с достоверностью догадываться, что, между прочим, Аполлон Греческий, Белен Кельтский, Бѣлбог, небо, душа и рай Славянские, суть одного и того же происхождения с Беломъ Сирийским, изображающим Солнце, с небом, означающим у них луну, и с раем – роскошным садом; с Буддой, главным божеством, Вишной, высочайшим существом Индийцев; с Дуси – духами мучающими, или имеющими сношение с живущими людьми (Вампиры, incubi) Кельтов и так далее.

Главнейшие божества Славянские, названия, описание и изображения коих дошли до нашего сведения, суть следующие: Перунъ, Прове, Святовидъ, Радогостъ, Дѣва, Триглавъ, Ругевидъ, Геровидъ и Поренутъ. Хотя одни и те же божества были изображены различно, и хотя о собственном первобытном значении их мы не имеем достоверных известий, однако ж из некоторых символов, принадлежностей и особенных обрядов, можно объяснить многие сомнения. У позднейших Восточных писателей находим вообще одни только намёки о поклонении Славян Аполлону, Солнцу и огню.

О Перунѣ, главном божестве, повелевающем громом, знаем из современных преданий то только, что его изображали в человеческом виде, и что он в руке держал огненную стрелу. Название его происходит, без сомнения, от pyr, pyron, огонь, огненный, bronte, гром, слова, которые сохранились в языке Греческом и служили прозванием Юпитеру.

Всё доказывает, что Прове Славян Заодерских, называемый также Проне, Пороне, был не сто иное, как Перунъ, так прозванный по причине приданных ему особенных свойств, наблюдения за наказанием и справедливостью. В древностях Прильвицких он изображён в виде человека, держащего в левой руке орудие, похожее не лемеш (сошник). В приписках к Гельмольду Прове также представлен в человеческом виде, с длинными ушами, похожими на лошадиные, с короной на голове, в правой руке коего острое, как бы раскалённое железо, в левой же, прикрытой щитом, копьё с хоругвой.

Саксон, очевидный свидетель, так описывает нам Святовида Арконского: статуя его из дерева исполинского вида, на 4 шеях имел он столько же голов, обращённых на 4 стороны света. Волосы на головах и бородах его, по обычаю Славян, были подстрижены. В правой руке он держал рог из металла, в левой лук со стрелой, направленной в сторону. Короткая одежда его, доходившая только до колен, с удивительным совершенством была сделана из разного рода дерева. Близ статуи был положен огромный меч в богатых ножнах, далее седло на священного коня, узда и разная утварь для прислуги божеству. Пурпуровые занавески закрывали внутренность капища. Между древностями Прильвицкими находятся малые статуи Святовида об одной голове, иногда с лучами; на груди прекрасные головы плешивого старца с длинной бородой; одежда его до колен; некоторые из них вооружены.

Радогоста, обыкновенно, представляют в человеческом виде, с приятным лицом, нагого, с птицей на голове и с выказывающимся символом плодородия. В Ретрѣ, где было прекрасное его капище и статуя, литая из золота, стоявшая на престоле, покрытом пурпуром, он держал в одной руке копьё, а другой подпирал на своей груди голову вола или дикого быка с рогами, загнутыми в пол-луны. Мы не имеем ни одного Славянского божества в столь различных видах, как Радогоста; часто придавали ему голову льва, а кажется и птицы; называли его также льварадзичем.

Сѣба или Дѣва изображались в виде миловидной женщины, нагой или совершенно с головы до ног окутанной в одежду. Иногда давали ей собачью голову, или на человечьей помещали собаку или обезьяну. Древние летописцы свидетельствуют, что Сѣва Ратиборская, в нынешнем Великом Герцогстве Меклембургском, представляла прекрасную нагую женщину, с длинными волосами, широко распущенными по плечи, с головой, увенчанной лавром, или буксом; в опущенной правой руке она держала яблоко или гранат, в левой же, поднятой до плеч, виноград с листьями. У Монфокона находится подобная Венера Кельтов, которая в одной руке держит виноград, а в другой колосья.

Божество, известное под именем Треглава, имело 3 человеческие головы, из которых одна смотрела вверх, а две вниз. Статуя в Штетине была из золота, лица покрывал занавес, тканный также из золота. Ему приписывали господство на небе, на земле и под землёй. Как Святовиду была положена белая, так Триглаву чёрная лошадь, которую всегда содержали при капище.

Ругевида изображали в виде исполина, с 7 головами на одной шее, иногда пож одним черепом. На поясе его висело 7 мечей, а восьмой, поднятый вверх, держал он в правой руке. Он представлял собой Славянского Марса; и в самом деле, весь вид его был грозен и ужасен. Это божество между Прильвицкими древностями находится только с 6 головами различного возраста; на груди он держит голову льва.

Геровидъ или Поревидъ изображаем с 5 лицами.

Поренутъ с 4 головами, на груди имел 5-тую, которой чела прикасался левой, а бороды правой рукой. Этому божеству приписывали власть наказывать прелюбодеяние.

Славяне строили своим божествам многочисленные храмы, называемые Континами; некоторые из них снаружи были украшены живописью и барельефами редкого совершенства, а внутри, за богатыми занавесками, стояли многочисленные и различной величины статуи из золота и других металлов. Главные капища, где, обыкновенно, происходили народные совещания, легко могли дойти до такого великолепия и богатства; потому что известная часть военной добычи была им посвящаема, и богатые, подобно как у Греков, хранили там свои сокровища и драгоценные камни. Святовидъ Арконский, который славился во всей Славянской земле и которому даже чужестранные цари присылали дары, имел, кроме того, 300 всадников, кои служа ему исключительно, приносили к нему всю свою добычу. Норманы и другие чужестранцы, пристававшие к берегам Арконы для торговли или ловли сельдей, также обязаны были приносить ему известные дары. Во время мира при главном божестве поколения хранились военные народные знамёна, бывшие у них в религиозном уважении. Контины, рощи, источники, и другие места, посвящаемые богам, вместе со своим округом, были у них в чрезвычайном почтении; кроме дней торжественных и совещательных, никому не позволялось приближаться к ним. Однако, в опасности, грозившей здоровью или жизни, всякий, свой либо чужой, даже враг, мог, в какое бы ни было время, искать там для себя убежища, и быть совершенно неприкосновенным.

При каждом капище находился особый жрец, который, вопреки народным обычаям, носил длинные волосы, отпущенную бороду, а на голове низкую шапку. Он был обязан назначать торжественные дни, исполнять обряды при приношении жертв, порицать именем божества, гадать, смотреть за неприкосновенностью священных мест, иметь попечение о неугасимом огне и о посвящённом богу коне; наконец, его обязанностью было молить богов о ниспослании народу своих благ и не наказании его своим гневом. Эти жрецы различались в своих степенях и уважении; некоторые пользовались большей честью нежели начальники и князья народа.

На главные народные празднества собирался весь народ обоего пола, вместе с детьми, в посвящённые места; там убивали рогатый скот, овец и других животных. Жрец, взяв несколько крови в чашу, сперва гадал, а потом ставил её перед божеством, как жертву. Во всё время народ с покорностью стоял в глубоком молчании. Потом варили мясное для собравшегося народа, который остальную часть дня проводил в пиршествах, забавах, увеселении и плясках. Славяне отправляли в году четыре больших празднества, то есть: в конце декабря, в начале весны, в июне и по окончании жатвы. Это последнее, между прочим, Ругияне праздновали следующим образом: народ собирался отовсюду вокруг капища Святовида, как виновника урожая. Там жрец, взяв из рук божества рог, наполненный за год вином, предсказывал по нему изобилие или недостаток в будущий год. Потом, давая народу приличное наставление, возвещал ему, щедрой ли рукой он должен употреблять собранную жатву, или бережливо, в ожидании недостатка. Под конец, положив обратно этот рог, наполненный свежим вином, в руки божества, он скрывался за огромным калачом или хлебом, испечённым на меду, и спрашивал, закрывает ли он его, и, получив ответ, молил его ещё о большем для будущего и о всяком благополучии для народа и всей страны.

В главных делах народных, в важных предприятиях, Славяне не предпринимали ничего не осведомившись предварительно о воле богов. Эту волю объявляли им жрецы, гадая по крови жертв, или другим знакам. Когда готовились к войне, то обыкновенно перегоняли посвящённую лошадь через копья, воткнутые отлого накрест, и по её шагам предсказывали счастливые или несчастные последствия предпринимаемого похода.

Мнения некоторых позднейших писателей, будто бы Славяне, подобно другим древним народам, убивали людей в жертву своим богам, неосновательны. Никто не знал их ближе, лучше и больше, как Греки и Итальянцы; однако в множестве дошедших до нас преданий об них, мы не только не находим ни малейшего намёка на это, но даже следа. Если Иордан и Прокопий не могли умолчать о подобных жертвах у отдалённых Скандинавов, то, без сомнения, не оставили бы их без внимания и у Славян, которых описывали в собственной стране и подробнее других народов. Один только Дитмар, известный явным недоброжелательством к некоторым соседним Славянам и уличённый во многих на них клеветах, говорит, что Радогосту Ретрскому приносили в жертву скот, а иногда и людей. За ним повторил то же самое, прилежные его переписчик, Гельмольд, прибавив, «hominem christianum», и никто более. Все прочие современники, начиная с Эгингарда, Константина, Анны Комниной, Витикинда, Адама Бременского, Саксона Грамматика, сочинителей жития св. Оттона, Бернарда, св. Бенона и так далее, которые знали коротко языческих Славян, посещали их страны, описывали божества, обряды, выставляли все недостатки и пороки, совершенно не упоминают у них об этом роде жертв. Если же и случалось, что в возмущениях против Даков и графов Немецких, они убивали, иногда, притесняющих их наместников, то это нельзя считать убийством религиозно-обрядным. А рассказ Нестора о том, как во время Владимира В., в честь Перуна матери убивали собственных детей, можно тоже назвать сказкой, вымышленной для поселения ненависти к язычеству (что, кажется, подтверждает приведённое им происшествие с Варягом), или же обыкновением, введённым к Славянам господствующими над ними в это время Скандинавскими Руссами.

Какое понятие имели Славяне о бессмертии души, мы не знаем с достоверностью: видно только, что они смотрели на смерть, как на переход к другой жизни, в которой ожидал их тот же самый жребий и те же самые нужды, как и во временной. Они думали, что люди, как в этом, так и в будущем, мире, за тяжкое преступление могут сделаться рабами и подвергаться наказаниям. У древних Индийцев Небан было такое место, куда собирались души, свободные уже от дальнейших переходов из одного тела в другое; быть может, Славяне тоже о своём небе имели подобное мнение. Покойника снабжали всем тем, что он обыкновенно употреблял в этой жизни и что для него было полезно в его звании и промысле; так, на пр. мужчину снабжали приличной одеждой, оружием, ножом, секирой, огнивом; женщину иголкой, нитками, ножницами и т.п. Ближайшие родственники, обыкновенно, носили, некоторое время, на гробницу явства, которыми бы подкрепляла душа себя. Обычай оплакивать умерших с великим плачем, исчислять им похвалы и, наконец, справлять по ним тризны или поминки, на которых, обыкновенно, напивались допьяна, был общим всем Славянам. Одни их сжигали, а другие закапывали по лесам и местам уединённым, где проходящие имели обыкновение бросать на них палки (fustes) и ветви. Некоторые поколения, собрав пепел в урны, ставили их на столбах при перекрёстках.

После таких доказательств, легко убедиться, как мало можно полагаться на искренность и свидетельство Дитмара. Он говорит: в Польше, когда сжигали умершего мужа, тотчас отсекали голову каждой его жене. Гельмольд, верный его переписчик, хорошо знавший Славян и Поляков, не смел, однако же, повторять о них подобной сказки. Рассказываемое Св. Бонифацием (ещё до Дитмара) о Венедах, будто бы у них жёны считали себе за срам пережить своих мужей, неизвестно, к кому относилось; потому что в одних рукописях читаем «Venedi», а в других: «Persae faedissimum et deterrimem genushominum». Св. Банифаций, который сам вызывал Славян и заселял ими берега Майна, без сомнения, не имел о них столь дурного мнения. Поэтому справедливо думают благоразумные историки, сто этот писатель говорил о Пруссах и Летах, смешиваемых часто с Венедами, у которых подобный обычай имел иногда место, равно как и у Руссов, после соединившихся с Северо-восточными Славянами.

О правлении Славян мы имеем следующее свидетельство Прокопия: у них не было ни государя, ни князей, ни различия состояния между гражданами; всякий староста, то есть, хозяин или начальник семейства, равно участвовал, как в выборах своих начальников, так в постановлении законов и главных народных совещаний. Такой образ правления существовал у Славянских народов до падения язычества; ибо, хотя некоторые имели уже прежде постоянных начальников под именем великих жупанов, воевод или князей, однако же власть их была так ограничена, что без согласия народа старейшины ничего не могли предпринять. Только по принятии Христианской веры, мало по малу эти начальники приобрели большее уважение и начали увеличивать свою власть. Так как Славяне распадались на множество отдельных поколений, то каждое из них составляло отдельную республику, которая только в случае необходимости общей защиты или помощи соединялась с другими. Жупаны отличавшиеся от других некоторым родом почётной одежды, а паны и владыки с приданными им старшинами, были исполнителями законов и блюстителями порядка во вверенных им округах, называемых жупаниями. Эти власти существовали долго ещё после перемены религии и первобытного образа правления.

Как главные совещания народные, так равно и суды производились под дозором жрецов и начальников поколений в священных рощах и других местах. На первые они, являлись вооружённые, становились в большой круг, посреди коего было место, несколько возвышенное, куда всходил всякий, желающий говорить, и застучав в ступени, требовал внимания. Те, которые соглашались на предложения или мнения, давали знак, поднимая своё копьё. Кто сопротивлялся общему решению, тот был наказываем строго, даже телесно, как утверждает Дитмар; а если противился его исполнению, то подвергался или тяжкой пене, или ему поджигали дом со всем имуществом. Решение в делах судебных и касающихся порядка, не зависело от одних начальников и жупанов; во всяком случае большинство мнения местных старшин, приданных им, решало дело.

Древний способ избрания жупанов, а потом и князей народа, долго сохраняем у некоторых поколений Славянских. Этот обряд, обыкновенно, производился в роще, или в поле, при большом камне. Чтобы ускорить единогласный выбор, назначали из среды старшины несколько особ, которые, пока продолжалось собрание народа, имели власть по воле и собственному усмотрению портить поля и жечь дома сограждан. Как скоро являлось согласие, новоизбранного сажали на камень, возле него клали самую худую одежду; котомку и посох, потом спрашивали его: Будет ли он справедлив ко всякому, защитником сирот и т.п.? Наконец, получив пощёчину от одного из присутствующих, он тотчас начинал производить суд на месте. Дома этих начальников, вместе с их округами, подобно местам, посвящённым богам, были убежищем для всякого, находившегося в опасности, и никто не смел трогать тех, которые там скрывались. Вообще, они пользовались столь великой почестью, что даже в самых военных схватках ни один Славянин не смел поднять на них своего оружия.

Многие не понимают, как народы Славянские, везде разделённые на мелкие и независимые республики, при демократическом образе правления, могли долее всех прочих народов сохранять первоначальные свои постановления и избежать до последней минуты внутренних смятений и внешнего насилия. Эти удивительные события были следствием только господствующего духа единства, привязанности к правилам и обычаям, страсть к спокойной жизни и дружественным связям между отдельными поколениями. В самом деле, такими качествами отличаются народы Славянские, и в них не отказывают им даже самые недоброжелательные современные писатели. Дитмар говорит, между просим, о соседних Лутичах или Вилках, что, не имея ни князей, ни государей, они сами, на совещаниях народных, единогласно рассматривали собственные дела, и что все давали свои мнения, что должно предпринять, или оставить. Не смотря на то, между ними всегда господствовало согласие и единство. Другие тоже свидетельствуют о Славянах и выставляют их в пример привязанности к собственной свободе, собратьям и к единоплемённым народам. История мало представляет нам примеров подобного мужества, с каким, между прочим, мелкие поколения, жившие на Лабе, в продолжение целых столетий, защищали свою независимость против могущества Немцев и Датчан. Дело одного обращалось в дело и других, часто отдалённейших поколений, которые помогали себе взаимно, советом и пособием. Вообще замечали, что Славянин, где бы ни встретил Славянина, тотчас, по особому народному обычаю, приветливо целовался с ним в лицо, если же иностранец заговаривал к нему на его языке, то и он почитался другом и братом.

Из вышеприведённых свидетельств Прокопия и Константина, видно, что Славяне издревле, ещё до выступления из первобытных своих жилищ, имели известные, всем общие, установления и права, которые называли законом. Из них мало какие нам известны; о некоторых можем догадываться то по случайным намёкам, то по первым правам, писанным у разных поколений Славянских. Остатки их разбросаны, между прочим, в Правде русской Ярослава, Договорах Игоря и Мстислава, Вислицких постановлениях Каземира, правах Сербского Душана, Вацлава, и в древних обычаях Чешских, Моравских и т.п.

К самым древнейшим постановлениям народов Славянских причислялось, между прочим, весьма важное, именно, что Славянин пленный или невольник, в чьей бы то ни было власти находящийся, как скоро ступал на землю Славянскую, в то же мгновение делался вольным, и никто уже не имел права на его особу.

Содержание старцев, дряхлых и нищих было, по свидетельству современных писателей, первой обязанностью и общей добродетелью Славян; поэтому в стране их не было ни нищих, не бродяг. Хотя, единогласно приписываемое им, гостеприимство имело сильную поруку во врождённом человеколюбии народа, не смотря на то они не преминули утвердить ещё оное особыми правами. Не упоминая о других, приведём свидетельство Гельмольда, менее других им доброжелательного. «Все Славяне», – говорит он, – как бы по врождённому чувству, принимают всякого путешественника с такой готовностью, что никогда не нужно требовать у них пристанища. Всё, что у них родится, что они поймают, рыбу ли, дичь ли, всё то они обращают на угощение путешественника, и стараются в ом превзойти один другого. В таком случае, хотя бы хозяин и украл что-нибудь у другого для угощения своего гостя, преступление почиталось маловажным и грех простительным. Когда открывалось, что кто-нибудь отделался от путешественника, не приняв и не угостив его, то всякому позволено было поджечь его дом. Все встречали того ругательством и единодушно называли бесчестным и подлецом, кто не делился с гостем». Такие же свидетельства оставили нам о Славянах и древние Греческие писатели, единогласно утверждающие что, хозяин, или тот, кто, следуя обычаю народному, добровольно брался проводить путешественника с места на место, отвечал за его безопасность и вред, ему нанесённый; что всякий сосед считал обязанностью своей позвать его к ответу и мстить ему, если он сделал какую обиду гостю. Это гостеприимство Славяне в своей стране и в своих жилищах распространяли не только на мирных странников, но даже и на самых врагов, с которыми враждовали и вели войны.

К прекраснейшим нравам и обычаям Славянским, между прочим, должно причислить и то, что убийца выдаваем был головою ближайшим родственникам убитого, которые, обязанные отомстить смерть его, или взаимно убивали виноватого, или, при посредстве друзей, давали ему возможность умилостивить себя. Преступления, обыкновенно, наказывались побитием камнями виновного; в таком случае всякий хозяин или глава семейства должен был явиться на место наказания с двумя камнями. Должник, не могущий заплатить своего долга, обязан был отдаться своему займодавцу и личной службой удовлетворить его.

Многожёнство или наложничество не запрещалось у Славян, однако ж, кажется, большая часть их довольствовалась одной женой. По некоторым следам можно догадываться, что бракосочетание с женщинами чужестранными, даже с пленницами и невольницами, не было противно обычаям Славянским. Жизнеописатели св. Оттона рассказывают, что у некоторых Поморских поколений матери, воспитав несколько дочерей, убивали всех, после родившихся. Тоже обыкновение господствовало и у Пруссов, ближайших соседей этих поколений. Похищение невесты из дому родителей и жалостные вопли её при оставлении родительского порога, было, по всему, обще всем народам Славянским, потому что и теперь ещё этот обычай в свадебных обрядах замечаем у всех Славян. Жён своих они не стерегли и не запирали; напротив, они имели полную свободу обращаться со своими и чужими.

Современные писатели в беспристрастных своих отзывах, единогласно повторяли: «Sclsvi fidem integram semper conservant». При заключении договора или мира, одно уже подание правой руки неприятелю было достаточной порукой в исполнении обещанного; к этому другие присовокупляли ещё клок волос, вырванных из самой макушки своей головы, и пучок сорванной травы; третьи в этом случае бросали камень в воду. Славяне редко клялись богами, рощами и священными источниками. Принося клятву, они откладывали в сторону всякое оружие, вместе с доспехами, и с открытой головой произносили: «В случае вероломства, да лишит нас Перун своего покровительства, и собственные щиты наши да не защитят нас в нужде, и да будем мы изрублены своими мечами, а в будущей жизни рабами!» В знак утверждения клятвы они выпивали поданный им кубок воды.

Славяне издревле принадлежали к народам, постоянно оседлым и отличающимся от народов пастушеских и скитающихся. Сказанное Тацитом, и Венедах, их предках, именно, что они «domos fingunt», единогласно подтверждают после Прокопий, Иордан и другие. Строение домов, привязывая людей к месту, ограничивает их скудным пространством принадлежащей им области, где они только возделыванием земли могут удовлетворить потребности своей жизни. С такой именно склонностью к земледелию вышли народы Славянские из первобытных своих жилищ; и если некоторые из них, во время переселения, занимались иногда оружием, то это только для того, чтобы добыть пустую землю и обратить её в плодородную. В самом деле, всё у них побуждало к этому занятию: врождённая кротость характера и склонность к свободной жизни могли найти удовлетворение себе в одном только земледельческом звании. Раздробление их на мелкие и независимые поколения и демократический образ правления подавляли в самом зародыше всякое желание оставить земледелие. Этот похвальный обычай до сих пор сохранился у многих поколений Славян Задунайских, где, под управлением одного старейшины или старосты, несколько семейств, иногда числом до 20, живут вместе, в одной отчине, в примерном порядке, согласии, совокупно трудятся, вместе кушают и общими силами помогают себе в своих нуждах.

Одна только эта склонность к мирным земледельческим занятиям, соединённая с неусыпным трудолюбием, могла, как мы уже имели случай заметить, снискать Славянам то общее уважение у чужих, что они добровольно уступали им целые провинции для заселения и возделывания, а другие под самыми выгодными условиями давали им у себя жилища. Современный Витикинд приписывает им, в этом отношении, между прочим, следующие преимущества: «Славяне тверды и неутомимы во всех трудах; в нужде они довольствуются малым, и то, что для Немца тяжело, они исполняют легко и охотно!» Есть известия, что от земледельческих занятий, особливо во время жатвы, не удалялись и самые богатые Славянские женщины.

Кроме мирных земледельческих занятий, Славяне везде оказывали особенную склонность к торговле: гость, купец, иностранец, были у них священной особой. Во времена общего невежества и варварства, вся северная и западная Европа ими была наделяема изделиями и плодами Греции, Азии и т.д. Отсюда произошли у них эти многочисленные города, которые, с незапамятных времён, славились своим многолюдством, богатством и промышленностью. Все главнейшие города и местечки существовали уже до введения Христианской веры в Польше, Поморье, России, Чехии и т.д. В первой половине VII века некоторые поколения Славян достигли, в этом отношении, такой знаменитости, что Греки причисляли их к разряду народов образованных, имеющих науку и собственные письмена. Мы имеем несомненные известия, что они, с незапамятных времён, писали свои права на досках. В сагах и древних Северных преданиях Ваны, то есть, Славяне, вообще считались образованными. В Ванагейм, или в страну Ванов, особенно Восточных, Норманы высылали своих богов и славных мужей учиться мудрости; от Ванов же, как показано выше, они заимствовали некоторые божества и их мифологию, также множество слов, употребляя их, как синонимы, возле своих собственных.

Свидетельство Иорнанда о древнейших Венедских Славянах, что они «paludes sylvasque pro civitatibus habent», без сомнения, должно разуметь не о городах, но о городках или укреплённых местах, где, обыкновенно, скрывались при вторжениях неприятелей.

Народ, преданный земледелию и торговле, не признающий никакой особенной власти, рассматривающий сам следствия всякого своего предприятия, обыкновенно, бывает неспособен к войнам наступательным, зато, напротив, в защите собственной свободы превосходит других. Это положение оправдали собой и Славяне; ибо, начиная с занятия ими постоянных жилищ до перемены первобытной религии и правления, мы мало найдём их войн, которых бы, не смотря на желание пристрастных писателей скрыть истину, нельзя было оправдать или необходимостью собственной защиты, или справедливой местью за причинённые обиды. В этих войнах, видя их героическую твёрдость, сами неприятели говорили, что «для защиты своих прав и независимости Славяне охотно переносили нужду, голод и все бедствия опустошительной войны; что женщины их сражались наравне с прочими; что пленные и пойманные предпочитали терять головы, лишать себя жизни, или умирать в самых ужасных мучениях, нежели открыть неприятелям убежища своих собратьев. А когда они видели, что неминуемо должны попасть под чужое иго, тогда, не желая дожить до такой участи, целыми толпами добровольно убивали друг друга».

Непривычку к войне и недостатки своего оружия Славяне замещали хитростью: по общему мнению никто не мог равняться с ними в средствах обмана неприятеля; говорили, что они были страшны в неожиданных набегах, а в ущельях и крепостях трудно было одолеть их. Они так искусно умели скрываться в малейшем кустарнике, траве и под камнями, что на всяком шагу нужно было опасаться их засады.

***

Выводы

Данное исследование интересно по многим причинам. Оно в достаточной степени объективное с учётом имеющихся у автора материалов. Конечно, не учтены, например, рассказы персидских путешественников и купцов о Славянах, материалы вед, авесты, и многое другое. Но в этом есть определённый положительный момент – исследование основано на европейских источниках и в русле официальной историографии. И, по сути своей, во многом эту же официальную историю и опровергает. Хотя само по себе – смесь вымысла с вкраплением ценных зёрен знаний, раскрывающих суть мировоззрения наших далёких предков. Но тут автору исследования нельзя выражать претензии – какие были источники, такие он и использовал. И, несомненным достоинством является то, что автор собрал все имеющиеся на тот момент времени источники, и новых за прошедшие двести лет, практически обнаружено не было. А те источники, которые были открыты в последующие времена, общей картины не меняли.

Итак, что мы имеем по факту:

Черты характера – доброжелательность, гостеприимство, почитание старших, справедливость, «трудно найти народ, более честный, верный, кроткий, учтивый и гостеприимный, как Славяне; что они имеют обыкновение делиться последним со своим и даже чужим». «Многие не понимают, как народы Славянские, везде разделённые на мелкие и независимые республики, при демократическом образе правления, могли долее всех прочих народов сохранять первоначальные свои постановления и избежать до последней минуты внутренних смятений и внешнего насилия. Эти удивительные события были следствием только господствующего духа единства, привязанности к правилам и обычаям, страсть к спокойной жизни и дружественным связям между отдельными поколениями». Чтили честь – «При заключении договора или мира, одно уже подание правой руки неприятелю было достаточной порукой в исполнении обещанного».

Образ жизни – общины, в преимуществе своём родовые. И такой образ жизни сохранялся на Руси ещё достаточно долго после приходи христианства. Так, население считали не по душам (людям), а по дворам. Вот только один пример: «Въ Новгородѣ въ XVI вѣкѣ было около 6 тысяч жилыхъ дворов, въ Псковѣ – 7 тыс. жил. дворовъ, а в С. Руссѣ 1500. Московскiе города были много меньше: такъ в XVII вѣкѣ въ Москвѣ – 5000 дворовъ, въ Ярославлѣ – 2500 дворов, в Вологдѣ и Нижнемъ по 1500, в Костромѣ 1100 дворовъ». Язык свой, древнейший в Европе, корнями уходящий к праязыку, «Славянский язык есть язык самостоятельный и не происходит ни от одного языка Европейского».

Система управления – власть старейшин с элементами демократии. Духовная власть у волхвов, просветлённых мудрецов.

Правовая система – суд по справедливости. Единые для всех законы, базирующиеся на морально-нравственных ценностях.

Религия – основана не на примитивном страхе перед силами Природы, а на знаниях основ Мироздания и на сформированном мировоззрении. «Какое понятие имели Славяне о бессмертии души, мы не знаем с достоверностью: видно только, что они смотрели на смерть, как на переход к другой жизни, в которой ожидал их тот же самый жребий и те же самые нужды, как и во временной. Они думали, что люди, как в этом, так и в будущем, мире, за тяжкое преступление могут сделаться рабами и подвергаться наказаниям». Чтили заповеди, «Содержание старцев, дряхлых и нищих было, по свидетельству современных писателей, первой обязанностью и общей добродетелью Славян; поэтому в стране их не было ни нищих, не бродяг».

И самый главный вывод, сформулированный в форме вопроса – откуда, среди прочих европейских, взялся народ, столь разительно отличающийся от всех иных? Которые (все остальные народы Европы) были разительно схожи между собой по внутренним качествам.

Приложение 4

Что должен знать пионер о Рождестве

Куда бы ни взглянули, везде мы видим следы древнего мировоззрения. Казалось бы, оголтелый материализм должен отрицать все проявления божественности, как и каждая религия отрицает всё, не соответствующее именно её представлениям о Боге и мироздании.

Но почитайте вдумчиво и уловите глубинный смысл.

***

Почему Боги родятся 25 декабря.

Когда близко познакомишься с учением разных религий, то замечаешь удивительное сходство в обычаях. Религии будто бы разные – у одних бог называется Христом, у других – Митрой, у третьих – Дионисом, у четвёртых – Буддой. Верующие спорят между собой – чей бог истинный. Каждый думает, что его бог – истинный и только его религия правильная. Но сущность религии и обычаи мы наблюдаем у этих разных народов в разных религиях почти одни и те же.

Когда первые христианские проповедники пришли в языческие страны и увидели там обычаи и церковные обряды точь в точь похожие на христианские, и праздники почти такие же, они очень удивились; и некоторые из них говорили так: «это, наверное, дьявол, чтобы помешать проповеди христианского вероучения, забежал вперёд и научил язычников совершать обряды и праздновать праздники такие-же, как у христиан».

Не так ли это? Конечно не так. А дело было гораздо проще. Различные народы в разных концах земного шара давным давно зависят целиком от власти природы. Будет ли тепло, будет ли солнышко, скоро ли конец зимы, скоро ли наступит расцвет жизни, новый солнечный год? От этого зависела и сейчас ещё зависит во многих местах жизнь многих и многих миллионов крестьян. Поэтому крестьяне в разных странах очень внимательно наблюдали за солнцем. В ночь 25 декабря наступает зимний солнцеворот. Солнце поворачивается на весну, как говорят. Что это значит? Это значит, что земля, оборачиваясь вокруг солнца, становится в такое положение, когда в северном полушарии, в котором мы живём, после самого короткого дня, дни начинают увеличиваться, ночи уменьшаться. Ещё будут холода, но повернуло уже к весне. Разве это не праздник? Разве нечему радоваться тут, нечему ликовать крестьянину? А так как для него далёкое солнце было непонятно и так как от этого солнца зависела вся его земледельческая жизнь, то он с течением времени солнце обратил в бога.

Значит день 25 декабря выбран разными народами, как день рождения своих богов, потому что день этот имеет большое значение для земледельческих народов, как день зимнего солнцеворота, как день, с которого многие народы считали новый год.

***

Конечно, всё это примитивно и поверхностно. Да, с ошибками, ибо зимнее Солнцестояние наступает не 25 декабря, и дата Солнцестояния была сдвинута на несколько дней, хотя трудно сказать, было сделано это умышленно, или из-за невежества. Но глубинная суть просматривается, и эта глубинная суть передаётся молодым поколениям. Говорите с человеком по уровню его сознания – гласит древняя мудрость.

Вот так просто и доходчиво молодёжи передавались знания об одном из основных славянских праздников, начале нового года – зимнем Солнцестоянии.

И, при этом, разве можно отрицать, что все религии спорят между собой о том, чей бог действительно истинный? Каждая превозносит своего бога и отрицает всех других. Разве такой подход не сеет рознь и не настраивает одни народы против других?

Приложение 5

Указы Петра I, изменившие историю

Роль Петра I в истории Руси (точнее, уже России – при нём страна стала империей) была переломной: он радикально изменил государство, превратив Московское царство в мощную европейскую державу.

Из достижений Петра I можно выделить следующие:

Он ликвидировал устаревшие стрелецкие части, ввёл рекрутскую повинность, создал систему военных школ, уставов и чёткой иерархии. Это позволило выиграть крупные войны.

В период правления Петра были присоединение новые территории и Россия обрела статус империи. По Ништадтскому миру (1721 год) Россия получила Ингерманландию, часть Карелии, Лифляндию, Эстляндию. В том же году Пётр принял титул императора, а страна стала Российской империей.

Пётр «прорубил окно в Европу». Основание Санкт‑Петербурга (1703 год) и перенос туда столицы (1712 год) символизировали поворот к Европе и усиление роли Балтики в торговле и политике.

Но самое интересное для исследования духовного наследия – это подчинение церкви государству. Отмена патриаршества и учреждение Святейшего Синода (1721 год), в результате чего церковь стала частью государственного аппарата.

Да, можно сказать, что царь Пётр сделал для России много полезного. Но какая необходимость была в переписывании истории и отказе от прошлого в угоду пресловутым «европейским ценностям»?

Не будем оценивать вклад Петра в духовное наследие как положительный или отрицательный. Приведём лишь несколько указов, напрямую повлиявших на эволюционный путь Руси. На тот путь, который и привёл нас в раздираемый противоречиями и конфликтами XXI век.

Указ Петра I No1736 «О праздновании Нового года»

7208 году декабря в 20 день великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России указал сказать:

Известно ему великому государю стало, не только что во многих европейских христианских странах, но и в народах словенских, которые с восточною православною нашею церковью во всем согласны, как: волохи, молдавы, сербы, долматы, болгары, и самые его великого государя подданные черкасы и все греки, от которых вера наша православная принята, все те народы согласно лета свои счисляют от Рождества Христова в восьмой день спустя, то есть, генваря с 1 числа, а не от создания мира, за многую рознь и считание в тех летах, и ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а будущего генваря с 1 числа настает новый 1700 год, купно и новый столетний век; и для того доброго и полезного дела указал впредь лета счислять в приказах, и во всяких делах и крепостях писать с нынешнего генваря с 1 числа от Рождества Христова 1700 года.

А в знак того доброго начинания и нового столетнего века, в царствующем граде Москве после должного благодарения к Богу и молебного пения в церкви, и кому случится и в дому своем, по большим и проезжим знатным улицам, знатным людям, и у домов нарочитых духовного и мирского чину, перед вороты учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, елевых и можжевеловых, против образцов, каковы сделаны на Гостине дворе и у нижней аптеки, или кому как удобнее и пристойнее, смотря по месту и воротам, учинить возможно, а людям скудным комуждо хотя по древцу или ветви на вороты, или над хороминою своею поставить, и чтоб то поспело ныне будущего генваря к 1 числу сего года, а стоять тому украшению генваря по 7 день того ж 1700 года.

Да генваря ж в 1 день, в знак веселия; друг друга поздравляя новым годом и столетним веком, учинить сие: когда на большой Красной площади огненные потехи зажгут и стрельба будет, потом по знатным дворам, боярам, и окольничим, и думными ближним, и знатным людям, полатного, воинского и купецкого чина знаменитым людям, каждому на своем дворе, из небольших пушечек, буде у кого есть, и из нескольких мушкетов, или иного мелкого ружья, учинить трижды стрельбу и выпустить несколько ракетов, сколько у кого случится, и по улицам большим, где пространство есть, генваря с 1 по 7 число, по ночам огни зажигать из дров, или хворосту, или соломы, а где мелкие дворы, собрався пять или шесть дворов, такой огонь класть, или, кто похочет, на столбиках поставить по одной, по две, или по три смоляные и худые бочки, и наполня соломою или хворостом, зажигать, перед бурмистрскою ратушею стрельбе и таким огням и украшению, по их рассмотрению быть же.

Указ от 30 декабря 1701 года «О ношении всякого чина людям Немецкого платья и обуви и об употреблении в верховой езде немецких седел»

Боярамъ и окольничимъ и думнымъ и ближнимъ людямъ и стольникамъ, и стряпчимъ и дворяномъ московскимъ, и дьякамъ и жильцамъ, и городовымъ дворяномъ и дѣтямъ боярскимъ, и гостямъ и приказнымъ людямъ, и драгунамъ и солдатамъ, и стрельцамъ и черныхъ слободъ, и всякихъ чиновъ людямъ московскимъ, и городовымъ жителямъ, и которые помѣщиковы и вотчинниковы крестьяне, прiѣзжая живутъ на Москвѣ для промысловъ, кромѣ духовного чину, священниковъ и дiаконовъ и церковныхъ причетниковъ и пашенныхъ крестьянъ, носить платье нѣмецкое верхнее, саксонскiя и французскiя, а исподнее – камзолы и штаны и сапоги и башмаки и шапки – нѣмецкiе и ѣздить на нѣмецкихъ сѣдлахъ. А женскому полу всѣхъ чиновъ, также и попадьям и дьяконицамъ, и церковныхъ причетниковъ, и драгунскимъ и солдатскимъ и стрѣлецкимъ женамъ и дѣтямъ носить платье и шапки кунтыши, а исподнiя бостроги и юбки и башмаки нѣмецкiя жъ. А русскаго (платья) и черкесскихъ кафтановъ и тулуповъ и азямовъ и штановъ и сапоговъ и башмаковъ и шапокъ отнюдь никому не носить, и на русскихъ сѣдлахъ не ѣздить, и мастеровымъ людямъ не дѣлать и въ рядахъ не торговать.

А буде кто съ сего Его Величества Государя указу, станутъ носить платье и штаны и сапоги и башмаки и шапки русскiя и черкесскiе кафтаны и азямы и тулупы, также и на русскихъ сѣдлахъ ѣздить: с тѣхъ людей въ воротахъ целовальникамъ имать пошлина – съ пешихъ по 15 алтынъ и 2 деньги, съ конных по 2 рубли съ человека. Также и мастеровые люди платье и сапоги и башмаки и шапки и сѣдла русскiе станутъ дѣлать и въ рядахъ торговать, и тѣм людям за ослушанiе ихъ, учинено будетъ жестокое наказанiе.

Примечание: С 1701 г. по 1724 г. было издано 17 различных указов, регламентирующих правила ношения костюма европейского образца, типов тканей, отделку форменного и праздничного платья.

Указ о присылке из монастырей древних рукописей и печатных книг от 20 декабря 1720 г.

Великий государь указал: во всех монастырях, обретающихся в Российском государстве, осмотреть и забрать древние жалованные грамоты и другие куриозные письма оригинальные, также книги исторические, рукописные и печатные, какие где потребные к известию найдутся. И по тому его великого государя именному указу, правительствующий Сенат приказали: во всех епархиях и монастырях, и соборах прежние жалованные грамоты и другие куриозные письма оригинальные, такожде и исторические рукописные и печатные книги пересмотреть и переписать губернаторам и вице—губернаторам, и воеводам и те переписные книги прислать в Сенат.

Указ о присылке хранящихся в монастырях летописей для снятия с них копий от 16 февраля 1722 г.

Из всех епархий и монастырей, где о чем по описям куриозные, то есть древних лет на хартиях и на бумаге, церковные и гражданские летописцы степенные, хронографы и прочие сим подобные, что где таковых обретается, взять в Москву в Синод, и для известия оные описать и те списки оставить в библиотеке, а подлинные разослать в те же места, откуда взяты будут, по—прежнему, а тех епархий и монастырей властям при том объявить, дабы они те куриозные книги объявили без всякой утайки, понеже те книги токмо списаны, а подлинные возвращены будут к ним по прежнему. И для присмотра и забирания таковых книг послать из Синода нарочных.

Приложение 6

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных

Проект «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» и объяснительная записка к нему были готовы к 1844 г. После рассмотрения проекта в Государственном Совете он был утвержден Императором Николаем I 15 августа 1845 г. и введен в действие с 1 мая 1846 г. В дальнейшем «Уложение…» регулярно дополнялось и уточнялось.

По существу, это был первый уголовный кодекс России, поскольку предшествующие законодательные источники объединяли, как правило, нормы многих отраслей права. Основной его особенностью в сравнении с более ранними нормативными актами было выделение общей части как элемента структуры кодифицированного акта.

Особенная часть Уложения состояла из 12 разделов, включавших 2224 статьи. Этот обширный кодекс учитывал и классифицировал следующие категории преступлений и проступков: религиозные, государственные, против порядка управления, государственной и общественной службы, постановлений о повинностях, против доходов и имущества казны, общественного благоустройства и благочиния, сословной организации общества, жизни, здоровья, свободы и чести личности, против семьи и собственности.

В системе преступлений по Уложению на первом месте стояли «преступления против веры». Вторую группу составляли государственные преступления. 

В развитие «Уложения…» было разработано большое количество подзаконных актов, как государственных, так и церковных, в числе которых – «Устав уголовного судопризводства» 1864 года, «Устав о пресечении и предупреждении преступлений» 1872 года, «Устав духовных консисторий» 1883 года и другие.

В 1802 году вышел указ о переводе на инородческие языки кратких катехизисов и молитв. В 1828 году Синод постановил: «В тех частях государства, где жительствуют народы, не познавшие христианства, или по обращении недовольно в этом утвержденные и наставленные, учреждаются особые миссионеры». В селения новокрещенных назначались священники, знавшие местные языки. «Миссионеры назначаются как для наблюдения за действиями священников и благочинных в новокрещенных приходах, так для успешнейшего утверждения в христианской вере новокрещенных и обращения не познавших еще христианства».

Инструкция миссионерам.

По прибытии в каждый новокрещенный приход, миссионеры имеют квартиры у приходского священника, от которого предварительно получают обстоятельные сведения о состоянии христианской веры и жизни прихожан. Потом, по общему с ним совещанию, назначают воскресный или праздничный день для собрания прихожан, хотя не всех, по крайней мере по одному старшему из каждого семейства, в церковь к слушанию божественной литургии, которую миссионер должен совершать соборно со всеми, имеющимися при церкви священнослужителями и повестить об этом прихожанам через сельское начальство. В домах тех, кто, убедившись увещаниями, изъявят решительное намерение оставить заблуждение язычества и жить по-христиански, отслужить молебны и окропить св. водою, и, дав им наставление, чтобы они твердо держались православного исповедания веры христианской, поручить приходским священникам, чтобы в следующую св. четыредесятницу, или в другой пост, исповедали их и по удостоении приобщили св. Таин. Если окажутся такие, которые останутся непреклонными к убеждениям, миссионер таких поручает приходскому священнику, чтобы он непрестанно их увещевал и об успехе доносил благочинному, а тот Епархиальному Архиерею. В тех приходах, где есть еще непросвещенные св. крещениеми идолопоклонники, миссионеру следует проповедовать им слово Божие на русском языке, буде они разумеют; а ежели не знают, то употреблять в переводчики приходских священников, или диаконов.

А которые св. крещение восприять не пожелают, таковым принуждение к крещению отнюдь ни чинить и ни зато ничем не угрожать, но поступать в том по образу апостольской проповеди со всяким смирением, тихостью и кротостью, оставляя их с миром, до другого благоприятнейшего времени.

По окончании литургии миссионер сам обязан прочитать на русском языке пастырское послание прихожанам, которым снабжает его Епархиальный Архиерей, при отправлении в новокрещенные приходы. А потом тоже послание приходский священник или диакон читают на природном языке. По прочтении послания, начинается с присутствующими простая изустная беседа, приспособленная к понятию о христианской вере и жизни сообразно с младенческим их еще в ней возрастом.

Если откроются упорствующие в заблуждениях язычества, таких увещевать с кротостью и терпением, излагая им суетность их языческих обычаев и внушая спасительный страх суда Божия на отступающих от христианской веры.

А дабы новокрещенные не занимались работами в воскресные и праздничные дни и приходили бы в церковь, к тому тщательно, страхом Божиим, правилами веры и примером побуждать их местному духовенству, при содействии благочинных.

Губернаторы имеют надзор за точным исполнением постановлений о должном уважении в народе воскресных дней, особенно торжествуемых церковью праздников, наблюдая, чтобы в эти дни, кроме чрезвычайных случаев, означенных в Уставе о Пред. и Прес. Прест., нигде не производилось казенных и публичных работ, и чтобы праздничные дни, законом определяемые, не были назначаемы для работ временнообязанных крестьян, состоящих на издельной повинности.

Полиция наблюдает, чтобы в воскресные или в торжественные дни, или в табельные, или в храмовые праздники в городах и селениях, прежде окончания в приходской церкви литургии, не были начинаемы игры, музыка, пляски, пение песен в домах и на улицах, театральные представления и всякие иные общенародные забавы и увеселения, а торговые лавки (исключая тех, в которых продаются съестные припасы и корм для скота) и питейные дома не были открываемы.

Некоторые статьи из «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных»:

РАЗДѢЛЪ ВТОРЫЙ. О ПРЕСТУПЛЕНІЯХЪ ПРОТИВЪ ВѢРЫ И О НАРУШЕНІИ ОГРАЖДАЮЩИХЪ ОНУЮ ПОСТАНОВЛЕНIЙ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. О БОГОХУЛЕНІИ И ПОРИЦАНIИ ВѢЕРЫ.

182. Кто дѳрзнетъ публично въ церкви съ умысломъ возложить хулу на славимаго въ Единосущной Троицѣ Бога, или на Пречистую Владычицу нашу Богородицу и присно-Дѣву Марію, или на честный Крестъ Господа Бога и Спаса нашего Іисуса Христа, или на безплотныя Силы Небесныя, или на Святыхъ Угодниковъ Божіихъ и ихъ изображенія, тотъ подвергается: лишенію всѣхъ правъ состоянія и ссылкѣ въ каторжную работу въ рудникахъ на время отъ двѣнадцати до пятнадцати лѣтъ, а если онъ по закону не изъять отъ наказаній тѣлесныхъ, и наказанию плетьми чрезъ палачей въ мѣрѣ, опредѣленной статьею 21 сего Уложенія для третіей степени наказаній сего рода, съ наложеніемъ клеймъ. Когда сіе преступленіе учинено не въ церкви, но въ публичномъ мѣстѣ или при собраніи болѣе или менѣѳ многолюдномъ, то виновный приговаривается: къ лишенію всѣхъ правъ состоянія и къ ссылкѣ въ каторжную работу на заводахъ на время отъ шести до восьми лѣтъ, а если онъ по закону не изъятъ отъ наказаній тѣлесныхъ, и къ наказанію плетьми чрезъ палачей въ мѣрѣ, опредѣленной статьею 21 для шестой степени наказаній сего рода, съ наложеніемъ клеймъ.

184. Кто въ публпчномъ мѣстѣ, при собраніи болѣе или менѣе многолюдномъ, дерзнетъ съ умысломъ порицать Христіанскую вѣру или Православную церковь, или ругаться надъ Священнымъ Писаніемъ ’ или Святыми Таинствами, тотъ подвергается: лишенію всѣхъ правъ состоянія и ссылкѣ въ каторжную работу на заводахъ на время отъ шести до восьми лѣтъ, а если онъ по закону не изъятъ отъ наказаній тѣлесныхъ, и наказанію плетьми чрезъ палачей въ мѣрѣ, опредѣленной статьею 21 сего Уложенія для шестой степени наказаній сего рода, съ наложенiемъ клеймъ. Когда сіе преступленіе учинено не въ публичномъ собраніи, но однакожъ при свидѣтеляхъ и съ намѣреніемъ поколебать ихъ вѣру или произвести соблазнъ, то виновный приговаривается: къ лишенію всѣхъ правъ состояния и къ ссылкѣ на поселеніе въ отдаленнѣйшихъ мѣстахъ Сибири, а если онъ по закону не изъятъ отъ наказаній тѣлесныхъ, и къ наказанію плетьми чрезъ палачей въ мѣрѣ, опредѣленной статьею 22 сего Уложенія для первой степени наказаній сего рода.

185. Кто будучи свидѣтелемъ произносимаго въ публичномъ мѣстѣ съ умысломъ богохуленія, или поношенія Святыхъ Угодниковъ, или же дерзкаго, съ намѣре- ніемъ поколебать въ комъ-либо вѣру, порицанія Христіанскаго закона вообще, или въ особенности церкви Православной, или же ругательства надъ Священнымъ Пи- саніемъ и Святыми Таинствами, не даетъ о томъ знать надлежащему начальству для прекращенія соблазна, тотъ за сіе подвергается: заключению въ тюрьмѣ на время отъ шести мѣсяцевъ до одного года, или аресту на время отъ трехъ недѣль до трехъ мѣсяцевъ, смотря по обстоятельствамъ, болѣе или менѣе увеличивающимъ или уменьшающимъ вину его.

186. Если будетъ доказано, что дозволившiй себѣ въ публичномъ мѣстѣ произнести слова, имѣющія видъ богохуленія, или поношевія Святыхъ Господнихъ, или же порицанія вѣры и церкви Православной, учинилъ сіе безъ умысла оскорбить святыню, а единственно по неразумію, невѣжеству или пьянству, то онъ подвергается: заключенію въ смирительномъ домѣ на время отъ одного года до двухъ лѣтъ, съ потерею нѣкоторыхъ, на основаніи статьи 53 сего Уложенія, особенныхъ правъ и преимуществъ; или заключенію также въ смирительномъ домѣ, безъ ограниченія въ правахъ и преимуществахъ, на время отъ шести мѣсяцевъ до одного года; или наконецъ заключенію въ тюрьмѣ на время отъ шести мѣсяцевъ до двухъ лѣтъ, смотря по обстоятельствамъ, болѣе или менѣе увеличивающимъ иди уменьшающимъ вину его.

ГЛАВА ВТОРАЯ. О ОТСТУПЛЕНIИ ОТЪ ВѢРЫ и ПОСТАНОВЛЕНІЙ ЦЕРКВИ.

191. Отступившіе отъ Христіанской вѣры Православнаго или другаго исповѣданія въ вѣру не Христіанскую, отправляются къ духовному начальству прежняго ихъ исповѣданія, для увѣщанія и вразумленія. До возвращенiя въ Христіанство они не пользуются правами своего состоянія и на все сіе время имѣніе ихъ берется въ опеку.

192. Если Магометане и Евреи, вступившіе въ бракъ съ лицами Евангелическо-Лютеранскаго иди Реформатскаго исповѣданія, будутъ, вопреки даннымъ ими подпискамъ, воспитывать дѣтей своихъ не въ Христіанской вѣрѣ, или же будутъ угрозами и обольщеніями приводить супруговъ или дѣтей къ своему закону, или препятствовать имъ свободно отправлять обряды ихъ религіи, то бракъ ихъ расторгается и они подвергаются: лишенію всѣхъ правъ состоянія и ссылкѣ на поселеніе въ отдаленнѣйшихъ, или менѣе отдаленныхъ мѣстахъ Сибири, смотря по обстоятельствамъ, болѣе или менѣе увеличивающимъ или уменьшающимъ вину ихъ.

193. Евреи, хотя и неизобличенные въ совращеніи Христіанъ, но державшіе ихъ у себя для постоянныхъ домашнихъ услугъ, кромѣ случаевъ закономъ дозволенныхъ, подвергаются за сіе: взысканію по пяти рублей за каждыя сутки. За повтореніе сего преступленія, они сверхъ того приговариваются: къ аресту на время отъ трехъ недѣль до трехъ мѣсяцевъ.

195. За совращеніе изъ Иравославнаго въ иное Христіанское вѣроисповѣданіе, виновный приговаривается: къ лишенію всѣхъ особенныхъ лично и по состоянію присвоенныхъ ему правъ и преимуществъ и къ ссылкѣ на житье въ губерніи Тобольскую или Томскую, или, буде онъ по закону не изъятъ отъ наказаній тѣлесныхъ, къ наказанію розгами въ мѣрѣ, определен ной статьею 35 сего Уложенія для пятой степени наказаній сего рода и къ отдачѣ въ исправительныя арестантскія роты гражданскаго вѣдомства на время отъ одного года до двухъ лѣтъ. Когдажъ будетъ доказано, что для совращенія изъ Православнаго въ другое Христіанское вѣроисповѣданіѳ были употреблены принужденіе и насиліе, то виновный подвергается: лишенію всѣхъ правъ состоянія и ссылкѣ на поселеніе въ Сибирь, а если онъ по закону не изъятъ отъ наказаній тѣлесвыхъ, и наказанію плетьми чрезъ палачей въ мѣрѣ, опредѣлеяной статьею 22 сего Уложенія для второй степени наказаній сего рода.

196. Отступившіе отъ Православнаго въ иное Христіанское вѣроисповѣданіе, отсылаются къ духовному начальству для увѣщанія, вразумленія ихъ и доступленія съ ними по правиламъ церковньмъ. До возвращенія ихъ въ Православие, принимаются правительствомъ, для охраненія ихъ малолѣтныхъ дѣтей и подвластныхъ имъ крѣпостныхъ людей отъ совращенія, указанныя въ законахъ мѣры (см. T. XIV, Уст. о ІІредупр. и Пресѣч. Преступл. ст. 49—54). Въ имѣніяхъ ихъ, населенныхъ Православными, на все сіе время назначается опека и имъ воспрещается имѣть въ оныхъ жительство.

198. Родители, которые, бывъ по закону обязаны воспитывать дѣтей своихъ въ вѣрѣ Православной, будутъ приводить къ прочимъ таинствамъ и воспитывать по обрядамъ другаго Христіанскаго исповѣданія, присуждаются за сіе: къ заключенію въ тюрьмѣ на время отъ одного года до двухъ лѣтъ. Дѣти ихъ отдаются на воспитаніе родственникамъ Православнаго исповѣданія, или, за неимѣніемъ оныхъ, назначаемымъ для сего отъ правительства опекунамъ, также Православной вѣры. Томужъ наказанію подвергаются и опекуны, которые будутъ воспитывать ввѣренныхъ имъ дѣтей Православнаго исповѣданія въ правилахъ другаго вѣроученія. При семъ они немедленно устраняются отъ опеки.

206. Виновные какъ въ распространенiи существуюцихъ уже между отпадшими отъ церкви Православной ересей и расколовъ, такъ и въ заведеніи какихъ-ли бо новыхъ повреждающихъ вѣру сектъ, подвергаются за сіи преступленiя: лишенію всѣхъ правъ состоянія и ссылкѣ на поселеніе: изъ Европейской Россіи въ Закавказскій край, изъ областей Кавказской и Каспійской и изъ губерніи Грузино-Имеретпнской въ Сибирь, а по Сибири – въ отдаленнѣйшія оной мѣста. Тѣ, которые, на основаніи статьи 79 сего Уложенія, будутъ, вмѣсто поселенія, отданы въ военную службу рядовыми, не могутъ получать ни отставки, ни временныхъ отпусковъ, если не обратятся въ Православіе. Такимъ же наказаніямъ и на томъ же основаніи подвергаются раскольники, которые, по заблужденію фанатизма, осмѣлятся явно оскорблять церковь Православную или духовенство оной. Совратившіеся изъ вѣры Православной въ какую-либо ересь, отсылаются къ духовному начальству для увѣщанія ихъ и вразумленія.

218. Новообращенные въ Православную вѣру, которые, не исполняя уставовъ церкви, будутъ придерживаться какихъ-либо иновѣрческихъ обычаевъ, отсылаются къ духовному начальству для вразумленія ихъ и поступленія съ ними по правиламъ церковнымъ.

219. Лица Православнаго исповѣданія, уклоняющіяся отъ исповѣди и причащенія Св. Таинъ, по нерадѣнію или небреженію, подвергаются: церковнымъ наказаніямъ по усмотрѣнію и распоряженію духовнаго епархіальнаго начальства, съ наблюденіемъ токмо, чтобъ при семъ не были надолго отлучаемы должностные отъ службы, а поселяне отъ домовъ и работъ своихъ.

220. Родители, не приводящіе къ исповѣдп дѣтей своихъ, достигнувшихъ уже положеннаго на сіе возраста (начиная съ семи лѣтъ), подвергаются за то: особому внушенію отъ духовнаго и замѣчанію отъ мѣстнаго гражданскаго начальства.

Это всего несколько статей, приведённых в качестве примера, из 80 статей преступлений против веры. Первое издание «Уложений…» 1845 года постоянно дополнялось и расширялось.

Из «Устава о предупреждении и пресечении преступлений», издания 1872 года:

47. Как рожденным в православной вере, так и обратившимся к ней из других вер запрещается отступать от нее и принимать иную веру, хотя бы то и христианскую.

49. Кто уклонится в иную веру от православия, или жену свою православную принудит, или попустит принять иную веру, или детей своих будет крестить в иную же веру, а наипаче, ежели принудит или попустит, оставив православие, быть в иной вере, того отсылать к суду. 

Примечание. В указе 19 февраля 1773 года сказано: вышеуказанных людей отсылать к суду «с осмотрительностью и осторожностью; дабы иногда невиновным людям напрасной тревоги (турбации) и разорения причинено быть не могло».

Из «Устава уголовного судопроизводства» от 20 декабря 1864 года:

1004. В делах об отступлении от веры и постановлений Церкви (Уложения о наказаниях ст. 200-234) обвиняемые подлежат уголовному суду лишь за такие действия, которые по Уголовным законам подвергаются или какому-либо наказанию, или ограничению в пользовании правами состояния.

Примечание. Отступившие от веры христианской в нехристианскую или от православного в иное христианское вероисповедание, а также совратившиеся из веры православной в какую-либо ересь, во всяком случае, назидаются в истинной вере и увещаются духовным начальством по правилам церковным.

1005. Сведения о происшествиях, заключающих в себе признаки отступления от веры и постановлений церкви, сообщаются в отношении православных – епархиальному начальству, а в отношении неправославных – их духовному начальству по принадлежности.

1006. Предварительное следствие по делам о совращении из православия или отступлении от веры христианской начинается не иначе, как по требованию духовного начальства.

1007. Из сего правила изымаются дела как о распространителях ересей, признанных особенно вредными (Уложения о наказаниях ст. 217), так и о совратившихся в такие ереси, которые соединены со свирепым изуверством и фанатическим посягательством на жизнь свою и других или же с противонравственными, гнусными действиями (Уложения о наказаниях ст. 223). По сим делам предварительное следствие начинается и без требования духовного начальства.

Из «Устава духовных консисторий», 1883 года:

15. Епархіальное начальство обязано прилагать особенное нопеченіе, чтобы міряне ежегодно, во исполненіе христіанскаго долга, исповѣдывализь и пріобщались Св. Таинъ.

Из «Устава о пресечении и предупреждении преступлений» 1872 года:

23. Всякий православный христианин должен, хотя бы однажды в год, исповедаться и приобщаться Св. Таин по обряду христианскому в пост, или в иное время.

24. Детей обоего пола приводить на исповедь, начиная с семилетнего возраста ежегодно.

25. Внушение священного долга, хотя более принадлежит приходским священникам, но и гражданское и военное начальство также наблюдают, чтобы лица, им подчиненные, непременно долг этот исполняли.

Из Указа Священного Синода от 8 декабря 1835 года:

Между прочим приказали: указами предписать всем управляющим епархиям преосвещенным: строго подтвердить приходскому духовенству, чтобы везде исповедные росписи о прихожанах ведены были со всею исправностью и чтобы, обращая внимание на причины, по которым некоторые из прихожан не бывают у исповеди, или причастия Святых Тайн, тех из них, в которых будет оказываться упущение этого христианского долга, должны стараться благовременно пастырскими советами и увещаниями побуждать быть в исполнении данного долга рачительнее; над кем же такие увещания не будут иметь желаемого действия, особенно же, если заметят, что это происходит от охлаждения к православию, о таких не опустительно обязаны доносить по начальству для принятия надлежащих мер, к удержанию их в православии.

Из «Устава духовных консисторий», 1883 года:

Кто, не смотря на убеждение священника, два или три года окажется не бывшим на исповеди и у святого причастия, о том доносить Епархиальному Архиерею особенно; Преосвященный же через приходского священника, или через других доверенных духовных лиц, или наконец сам, смотря по обстоятельствам и по местной удобности, вразумляет его и мерами убеждения старается возвратить к долгу христианскому, с возложением епитимии по своему усмотрению на основании церковных правил. Таким же образом поступается и с теми, о которых по делам в присутственных местах открывается небытность их у исповеди и св. причастия, но с такой разницей, что в этом последнем случае епитимия должна быть публичная в приходской церкви, или в монастыре. Публичная епитимия налагается без отвлечения должностных и поселян от домов. Кто не вразумится увещаниями, не придет в раскаяние и не исполнит долга христианского, о том сообщается гражданскому начальству на его рассмотрение.

О подсудности духовному суду преступлений против веры

Согласно «Устава уголовного судопроизводства» от 20 декабря 1864 года:

1002. Дела о преступлениях и проступках, за которые в законах уголовных полагается лишь церковное покаяние или отсылка виновного к духовному суду, подлежат исключительно сему суду.

К делам такого рода относятся дела:

• об отступлении от христианской веры православного исповедания в веру не христианскую;

• об отступлении от православного в иное христианское исповедание;

• о неисполнении уставов церкви новообращенными в православную веру;

• об уклонении от исповеди и причастия Св. Тайн лиц православного исповедания;

• о присуждении родителями православного исповедания детей к браку или пострижению в монашество;

• о любодеянии в таких степенях родства и свойства, в которых по церковным правилам воспрещено вступать в браки.

По существу, предоставленных духовному суду прав, к предметам ведомства его подлежит обсуждение тех только преступлений против веры, которые влекут за собой лишь церковное покаяние, или наказания, определяемые на основании церковных правил. В тех же случаях, когда за подобные поступки определены уголовные, или исправительные наказания, хотя бы и соединенные с церковным покаянием, такой подлежит светскому суду.

Дела о преступлениях и поступках, за которые в законах уголовных определено, сверх церковного покаяния, еще другое наказание, решаются уголовным судом, приговор которого сообщается духовному начальству для предания осужденного церковному покаянию

Все люди светского звания, присужденные к церковному покаянию, проходят это покаяние на местах жительства, под надзором духовных отцов, кроме тех только лиц, по отношению к которым прохождение епитимии на месте окажется безуспешным, и которые поэтому на основании указа Св. Синода от 11 Июля 1851 г. будут подлежать заключению в монастырь. (Указ. 18 Марта 1868 г. No 21.) Вот так! Коротко и ясно – не перевоспитался – в монастырь! И они, эти сосланные в монастырь, есть не кто иные, как преступники: Преступникам обоего пола, посылаемым в монастыри на покаяние, или для назидания в вере, производится содержание от казны. (Указ. 1836г. П. С. 3. No 4484.)

***

Помните – Мощь Руси покоится на всём её наследии, а не на отдельных, вырванных из истории страницах.

И «Уложение о наказаниях, уголовных и исправительных» – это тоже наследие, хотя мало известное.

Полностью прочитать «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года можно в Национальной электронной библиотеке.

Приложение 7

Сказание о Словене и Русе и городе Словенске

Официальная версия того, как возникло государство, которое мы теперь называем – Россия, Святая Русь.

***

Сохранилось более 100 списков «Сказания…» (с вариантами названий: «Написание о зачале в Славенорустей земли первоначальнаго Великого Новаграда»; «История о зачяле Руския земли и создании Новаграда»; «Начало Словенску, еже есть Великий Новград именуетца» и др.), датированных в основном второй половиной XVII века, в том числе в Летописном своде патриарха Никона 1652–1658 годов, «Хронографе» 1679 года, Новгородской третьей летописи, Мазуринском летописце Исидора Сназина, новгородских Забелинской и Погодинской летописях. Современные издания чаще основываются на списке «Хронографа» 1679 года.

«Сказание…» впервые появляется в сборниках конца 1630-х – начала 1640-х года, переписанных за пределами Новгорода. А. С. Мыльников отметил наличие следов знакомства с «грамотой Александра Македонского славянам», составляющей часть «Сказания…», в стихотворном панегирике профессора Торуньской гимназии Конрада Тамнитиуса, который посвящён матери польского короля Яна Казимира (1640). Начиная с самых ранних списков, в заглавии «Сказания…» читается: «[Выписано] из История печ. Киевского». Ряд исследователей прошлого рассматривал это указание как ссылку на «Синопсис» Иннокентия Гизеля 1674 года, и датировал «Сказание…» более поздним временем.

Текст из Хронографа 1679 года

(По полному собранию русских летописей. Т. 31. Л., 1977).

В лето от сотворения света 2244, во второе же лето по потопе, по благословению Ноя праотца разделися вся вселенная на три части трем сыном его, Симу, Хаму и Афету. Низвержеся от нерадения Хам от благословения отца своего Ноя, зане упився вином. И потом истрезвися Ной от вина, и разуме, елико сотвори ему менший сын Хам, и рече: «Проклят буди Хам отрок и да будет раб братома своима». И благослови Ное дву сынов своих, Сима и Афета, иже покрыта наготу отца своего, опак зряще, наготы же его не видеша. И благослови Сифа, сына Арфаксадова, да вселится в пределех Ханаановых. Афету же по благословению отца своего Ноя излиявшуся на западныя и на северный страны даже и до полунощия. По мале же времени правнуцы Афетовы Скиф и Зардан отлучишася от братий своих и от рода своего от западных стран, и коснушася полуденных стран, и вселишася во Ексинопонте, и живяху тамо многа лета, и от сих породишася сынове и внуцы и умножишася зело, и прозвашася по имени прадеда своего Скифа Скифия Великая. И бысть между ими распря и междоусобица и крамола многа и тесноты ради места. Начальницы же тогда родители их княжаху единого отца сынове пяточислении кровницы, им же имена: 1) Словен, 2) Рус, 3) Болгар, 4) Коман, 5) Истер. От сих же племене во время последнее и каган сыроядец изскочи, о нем же греческая история последи изъяснит. Мы же на предлежащее возвратимся, Князем убо скифским Словену и Русу, мудростию и храбростию в роде своем всех превозшедшим, и начаша размышляти со ближними своими премудре, рекоша же сице: «Или толико всего вселенныя, иже ныне под нами? Еда несть во жребии праотца нашего Афета еще части земли благи и ко вселению человечю угодны? Слышахом бо от предков своих, яко благословил праотец наш Ной прадеда нашего Афета частию земли всего западнаго и севернаго и полунощнаго ветров, и ныне убо, братие и друзи, послушайте совета нашего, оставим далече от нас вражду сию и несогласие, еже ныне тесноты ради творится в нас, и подвигнемся убо, и идем от земля сея и от рода нашего, и пойдем по вселенной света, сущей во жребии прадед наших, иде же нас приведет счастие и благословение праотца нашего благословеннаго Афета и подаст нам землю доброплодну во обитание нам и родом нашим». И люба бысть сия речь Словенова и Русова всем людем, и вей яко единемы усты реша: «Благ совет князей наших и добра речь и угодна премудрых держателей».

И в лето от сотворения света 3099 Словен и Рус с роды своими отлучишася от Ексинопонта, и идоша от роду своего и от братия своея, и хождаху по странам вселенныя, яко острокрилаты орли прелетаху сквозе пустыня многи, идуще себе на вселение места благопотребна. И во многих местех почиваху, мечтующе, но нигде же тогда обретше вселения по сердцу своему. 14 лет пустыя страны обхождаху, дондеже дошедше езера некоего велика, Моикса зовомаго, последи же от Словена Илмер проименовася во имя сестры их Илмеры. И тогда волхвование повеле им быти населником места оного.

И старейший, Словен, с родом своим и со всеми, иже под рукою его, седе на реце, зовомей тогда Мутная, последи ж Волхов проименовася во имя старейшаго сына Словенова, Волхова зовома. Начало Словенску граду, иже последи Новъград Великий проименовася. И поставиша град, и именоваша его по имени князя своего Словенеск Великий, той же ныне Новъград, от устия великаго езера Илмеря вниз по велицей реце, проименованием Волхов, полтора поприща. И от того времени новопришельцы скифстии начаху именоватися словяне, и реку некую, во Илмер впадшую, прозваша во имя жены Словеновы Шелони. Во имя же меньшаго сына Словенова Волховца преименова оборотню протоку, иж течет из великие реки Волхова и паки обращается в него. Больший же сын оного князя Словена Волхв бесоугодник и чародей и лют в людех тогда бысть, и бесовскими ухищреньми мечты творя многи, и преобразуяся во образ лютаго зверя коркодила, и залегаше в той реце Волхове путь водный, и не поклоняющих же ся ему овых пожираше, овых же испроверзая и утопляя. Сего же ради людие, тогда невегласи, сущим богом окаяннаго того нарицая и Грома его, или Перуна, рекоша, руским бо языком гром перун именуется. Постави же он, окаянный чародей, нощных ради мечтаний и собирания бесовскаго градок мал на месте некоем, зовомо Перыня, иде же и кумир Перунов стояше. И баснословят о сем волхве невегласи, глаголюще, в боги сел окаяннаго претворяюще. Наше же християнское истинное слово с неложным испытанием многоиспытне извести о сем окаяннем чародеи и Волхове, яко зле разбиен бысть и удавлен от бесов в реце Волхове и мечтаньми бесовскими окаянное тело несено бысть вверх по оной реце Волхову и извержено на брег противу волховнаго его градка, иде же ныне зовется Перыня. И со многим плачем тут от неверных погребен бысть окаянный с великою тризною поганскою, и могилу ссыпаша над ним велми высоку, яко же обычай есть поганым. И по трех убо днех окаяннаго того тризнища проседеся земля и пожре мерзкое тело коркодилово, и могила его просыпася с ним купно во дно адово, иже и доныне, яко ж поведают, знак ямы тоя не наполнися. Другий же сын Словенов малый Волховец живяше со отцем своим во граде своем великом Словенцы. И родися Волховцу сын Жилотуг, и протока проименовася во имя его Жилотуг, в ней же той утопе еще детеск.

Другий же брат Словенов Рус вселися на месте некоем разстояннем Словенска Великаго, яко стадий 50 у соленого студенца, и созда град между двема рекама, и нарече его во имя свое Руса, иж и доныне именуется Руса Старая. Реку же ту сущую едину прозва во имя жены своея Порусии, другую ж реку имянова во имя дщери своея Полиста. И инии градки многи Словен и Рус поставиша. И от того времени по имяном князей своих и градов их начахуся звати людие сии словяне и руси. От создания мира до потопа лет 2242, а от потопа до разделения язык 530 лет, а от разделения язык до начала создания Словенска Великаго, иже ныне Великий Новъград, 327 лет. И всех лет от сотворения света до начала словенскаго 3099 лет (указано время исхода с юга, без 14 лет хождений).

Словен же и Рус живяху между собою в любви велице, и княжиша тамо, и завладеша многими странами тамошних краев. Такоже по них сынове их и внуцы княжаху по коленом своим и налезоша себе славы вечные и богатства многа мечем своим и луком. Обладаша же и северными странами, и по всему Поморию, даже и до предел Ледовитого моря, и окрест Желтовидных вод, и по великим рекам Печере и Выми, и за высокими и непроходимыми каменными горами во стране, рекома Скир, по велицей реце Обве, и до устия Беловодныя реки, ея же вода бела, яко млеко. Тамо бо берущи дорогою скорою звери, рекомаго дынка, сиречь соболь. Хождаху ж и на Египетъския страны воеваху, и многое храбрьство показующе во еллинских и варварских странах, велий страх от сих тогда належаше.

 Начальницы же в Словенех во время Александра царя Македонскаго. Начальнейшии же тогда во Словянех и Русех князи быша, им же суть имена: первый Великосан, вторый Асан, третий Авесхасан. Сии же бяху храбръством и мудростию многих превзошедше. Всея же вселенныя тогда самодержец бысть многосчастный Александр, сын Филиппа Македонскаго. О сих же вышереченных словенех и русех от всех стран жалостен слух и самому самодержцу во уши провозгреме. Премудрый же самодержец и всесветлый царь нача розмышляти с подданными своими: «Что сотворити подобает с сыроядцы сими? Ратьми ли многими ополчитися и розбити сих и покорити в вечную работу? Но неудобно сему быти никако ж зелнейшаго ради дальняго разстояния пуста и неудобпроходных морских вод и превысоких гор». Но обаче посылает к ним з дары многими и писание, всякими похвалами украшено и самого царя высокодержавною десницею златопернатыми писмены подписано. Писание же имяше образ сицев: Послание Александра царя Македонскаго.

«Александр, царь царем и над цари бичь божий, презвитяжный рыцарь, всего света обладатель и всех, иж под Солнцем, грозный повелитель, к покорным же мне милосердый пощадитель, к непокорным же яростный мечь, страх всего света, честнейший над честнейшими, в далекоразстоятельном и незнаемом крае вашем от нашего величества честь и мир и милость вам и по вас храбросердому народу словенскому, зацнейшему колену русскому великим князем и владцом от моря Варяжского и до моря Хвалимского, велебным и милым мне храбрственному Великосану, мудрому Асану, счастному Авехасану вечне поздравляю, яко самех вас лицем к лицу любезне целую, сердечно приемлю яко други по сердцу моему и нагреднейшии подданицы нашему величеству и сию милость даю вашему владычеству. Аще каковый народ вселится в пределех вашего княжества от моря Варяжскаго и даже до моря Хвалимского, да будут вам и потомку вашему подлежимы вечной работе, во иныя ж пределы отнюдь да не вступит нога ваша. Сие достохвалное дело замкнено сим нашим листом и подписано нашею цысарскою высокодержавною правицею и за природным нашим государьским златокованным гербом привешеным. Дано вашей честности в вечность в месте нашего дела в Великой Александрии изволением великих богов Марша и Юпитера, и богини Верверы, и Венуса месяца примоса начальнейшаго дня». А припинье царские руки верх строк златопернатыми писмены написано сице: «Мы Александр, царь царем и над цари бичь, сын великих богов Юпитера и Венуса в небе, земский же Филиппа силнаго царя и Алимпиады царицы, нашею высокодержавною правицею утвердих вечне». Сии ж князи словено-рустии, иж таковыя высокия чести сподобишася от всего державнаго того самодержца прияти и сию пречестнейшую епистолию почитаху вельми и обесиша ю в божницы своей по правую страну идола Велеса и честно покланяхуся ей, и праздник честен творяху в началный день примоса месяца».

По сих же многим летом прешедшим, восташа от рода сих во языце словенстем два князя, Лалох и Лахерн, и сии паки воевати начаша земли скипетра греческаго. Приходиша же и под самый той царствующий град и много зла и кровопролития сотвориша скипетру греческаго царствия. И храбрый князь Лахерн под царствующим градом убиен бысть близ моря, место же то и доныне зовется Лахерново, на нем же монастырь честен возгражден во имя Пречистыя Богородицы, и множество тогда безчисленно руских вой под стенами града падоша. Князь же Лалох язвен велми со оставшими возвратися во своя со многим богатством. Живяху же отнюд погании, яко скот, не имуще закона. О них же свидетельствует в хожении своем блаженный апостол Андрей Первозванный, яко отнюдь невегласи тогда поганы беша. В Синдерех же тогда княжаху два брата, единому имя Диюлел, а другому Дидиядакх, невегласи боги их тогда нарицаху за то, иже пчелы им налезоша и борти верх древия устроиша. По мале ж времени прииде на землю Словенскую посланный праведный гнев божий, измроша людей без числа во всех градех и в весех, яко некому ужепогребати мертвых. Оставшии же люди пустоты ради избегоша из градов в дальныя страны, овии на Белыя воды, иже ныне зовется Бело езеро, овии на езере Тинном, и нарекошася весь, инии же по иным странам и прозвашася различными проимяновании. Овии же паки на Дунав ко прежним родом своим, на старожитныя страны возвратишась. 

Первое запустение Словенску. А великий Словенеск и Руса опустеша до конца на многия лета, яко и дивиим зверем обитати и плодитися в них. По некоих же временех паки приидоша з Дунава словяне и подъяшаскифи болгар с собою немало, и начаша паки грады оны Словенеск и Русу населяти. И приидоша же на них угры белыя, и повоеваша их до конца, и грады их раскопаша, и положиша Словенскую землю в конечное запустение.

Второе запустение Словенску. По мнозе же времени оного запустения слышаху скифские жителие про беглецы словенстии о земли праотец своих, яко лежит пуста и никим не брегома, и о сем зжалишаси вельми и начаша мыслити в себе, како б им наследити землю отец своих. И паки приидоша из Дуная множество их без числа, с ними же и скифы и болгары и иностранницы поидоша на землю Словенскую и Рускую, и седоша паки близ озера Илмеря и обновиша град на новом месте, от старого Словенска вниз по Волхову яко поприща и боле, и нарекоша Новград Великий. И поставиша старейшину и князя от роду же своего именем Гостомысла. Тако же и Русу поставиша на старом месте, и ины грады многи обновиша. И разыдошася кииждо с родом своим по широте земли, и овии же седоша в полях и нарекошася поляне, сиречь поляки, овии полочане речки ради Полоты, овии мазовшане, овии жмутяня, инии же бужане по реце Бугу, овии дреговичи, овии кривичи, овии чюдь, инии меря, инии же древляне, и инии морава, серби, болгари сих же от роды, и инии же северы, и инии лопи, и инии жн мордва, и инии же мурама, инии же в различная именования прозвахуся. И тако начаша разширятися страна она вельми, а общим же имянем прозывахуся. Сын старейшаго князя новгородцкаго Гостомысла, именуемый младый Словен, сей отъиде от отца своего в Чюдь и тамо постави град во имя свое над рекою на месте, нарицаемом Ходницы, и нарече граду имя Словенеск, и княжив в нем три лета, и умре. Сын же его Избор, сей преименова имя граду своему и нарече Изборск. Сей же князь Избор змием изъяден умре. Земля же Руская тогда сверже с себя ризы сетованныя и паки облечеся в порфиру и виссон и к тому уже не вдовствуя, ниже сетуя, но паки по сем же и дети разилоди и на многа лета опочивая пребывши с премудрым Гостомыслом. Егда ж сии во глубокую старость прииде и не могий уже разсуждати, ниже владети таковыми многочисленными народы, ниже утишити многомятежных междоусобных кровопролитий в роде своем, тогда убо он премудрый, седый умом и власы, призывает к себе вся властели ру-ския, иж под ним, и рече к ним осклабленым лицем: «О мужие и братие, сынове единокровницы, се аз уже состарехся вельми, крепость моя изчезает и ум отступает, но токмо смерть. А се вижду, яко земля наша добра и всеми благими изобильна, но не имать себе властодержца государя от роду царскаго. Сего ради в вас мятеж велик и неутишим и межъусобица зла. Молю убо вы, послушайте совета моего, иже реку вам. По смерти моей идите за море в Прускую землю и молите тамо живущих самодержцев, иже роди кесаря Августа, кровницы суще, да идут к вам княжити и владети вами, несть бо вам срама таковым покоритися и в подданстве у сих быти». И возлюбиша вси речь старейшинскую, и егда сей умре, тогда всем градом проводиша честно до гроба, до места, нарицаемаго Волотово, иде ж и погребоша его. По смерти же сего Гостомысла послашавсею Рускою землею послы своя в Прускую землю. Они же шедше и обретоша тамо курфистра или князя великого, именем Рюрика, рода суща Августова, и молиша сего, да будет к ним княжити. И умолен быв князь Рюрик, и поиде на Русь з двема братома своима, с Трувором и з Синеусом.

И седе Рюрик в Новеграде, а Синеус на Белеозере, а Струвор в Зборце. И по двою лету Синеус умре, потом же и Струвор, и бысть Рюрик единодержавен, над всею Рускою землею державствова лет 17. Новгородцы же видевше Рюриково доброродство и мужественное его остроумие, пророчествоваху к себе, глаголюще: «Разумейте, братие, яко непременно имамы быти под едином игом державнаго обладателя. От сего Рюрика и от рода его и не токмо упразднится им самовластие наше, но и раби им будем». Тогда Рюрик уби некоего храбра новгородца именем Вадима и иных многих новгородцев и советников его. Аще тогда и нечестиви бяху новгородцы, но обаче по пророчеству их, паче же благоволением божиим и доныне царствуют ими от Рюрикова семене благородное изращение. Яко же прежде в нечестии повиновася им и до блаженнаго Владимира, им же сподобишася познати сущаго Бога и просвещени быша святым крещением и сияют благочестием неподвижно и неотступно, веру христову держаще и непременно обладаеми Владимировыми благородными чады и внучаты в роды и роды.

***

Какую историческую версию возникновения Руси и славянства, как нации, принять, решайте сами – версию, изложенную в «Рассказе старого волхва» и «исследовании начала народов славянских», или версию «Сказания о Словене и Русе и городе Словенске».

Но всегда стоит помнить, принятая человеком версия истории отражается на его мировоззрении и, как следствие, на его собственном будущем, и на будущем всех его потомков. Какое будущее вы желаете своим детям, такое мировоззрение вы и несёте, как вы выстраиваете свои взаимоотношения с коружающим миром, такое общество в будущем ждёт ваших детей.

Приложение 8

Цитаты о совести

Неблагодарный есть человек без совести, ему верить не должно. Лучше явный враг, нежели подлый льстец и лицемер; такой безобразит человечество.

© Пётр I Великий

Совесть есть светило внутреннее, закрытое, которое освещает самого человека, и речёт ему гласом тихим без звука; трогая нежно душу, приводит её в чувство, и следуя за человеком везде, не даёт ему пощады ни в коем случае.

© Екатерина II Великая

Лишь тот, кто облек себя в броню лжи, нахальства и бесстыдства, не дрогнет перед судом своей совести.

© Максим Горький

Голос совести всегда можно отличить от всех других душевных побуждений тем, что он требует всегда чего-то бесполезного, неосязаемого, но прекрасного и достижимого одним нашим усилием. Этим отличается голос совести от голоса славолюбия, который часто смешивается с ним.

© Лев Николаевич Толстой

Совесть – когтистый зверь, скребущий сердце.

© Александр Сергеевич Пушкин

Совесть – это социальный стыд, а стыд – это природная совесть.

© Владимир Сергеевич Соловьев

Без совести и при большом уме не проживешь.

© Максим Горький

Совесть – это память общества, усвояемая отдельным лицом.

© Лев Николаевич Толстой

Цитаты о нравственности

Что такое нравственность? В чем должна состоять нравственность? В твердом, глубоком убеждении, в пламенной, непоколебимой вере в достоинство человека, в его высокое назначение. Это убеждение, эта вера есть источник всех человеческих добродетелей, всех действий.

© В.Г. Белинский

Для человека нет блаженства в безнравственности; в нравственности и добродетели только и достигает он высшего блаженства.

© А.И. Герцен

Лучшие люди познаются высшим нравственным развитием и высшим нравственным влиянием.

© Фёдор Михайлович Достоевский

Единство внутренней и внешней красоты – это эстетическое выражение нравственного достоинства человека.

© Василий Александрович Сухомлинский, из книги «Письма к сыну»

Разумное и нравственное всегда совпадают.

© Лев Николаевич Толстой

Нравственность служит для того, чтобы человеческому обществу подняться выше.

© Владимир Ильич Ленин

По каким признакам судить нам о реальных помыслах и чувствах реальных личностей? Понятно, что такой признак может быть лишь один: действия этих личностей.

© Владимир Ильич Ленин

В России право и мораль, политика и нравственность традиционно признавались понятиями близкими и соотносимыми.

© Владимир Владимирович Путин

Цитаты о невежестве

Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить: Невежда может ли Отечество любить?

© Виктор Кунин, из книги «Друзья Пушкина»

Если мы, не испытывая потребности в чем-либо (есть люди, не испытывающие потребности, например, в музыке), станем негодовать на всех, эту потребность испытывающих, как на глупых выдумщиков, корыстных лжецов или темных невежд, что мы докажем этим, кроме собственного невежества?

© Даниил Андреев, из книги «Роза мира»

Тот, кто не научился искусству доказательства в школе, неспособен отличить правильное рассуждение от неправильного. Такими людьми могут легко манипулировать безответственные политики. Результатом может стать массовый гипноз и социальные потрясения. Лев Толстой писал, что сила правительства основана на невежестве народа, что правительство знает об этом и потому будет всегда бороться против просвещения народа.

© Владимир Игоревич Арнольд

Компьютерная революция позволяет заменить образованных рабов невежественными.

© Владимир Игоревич Арнольд

На почве дикости и полуграмотности плоды получились по истине изумительными. Это хуже, чем проигранное сражение, это хуже даже проигранной кампании, ибо там хоть остается радость сопротивления и борьбы. А здесь, только сознание бессилия, перед стихийной глупостью, невежеством и моральным разложением.

© Александр Васильевич Колчак

Нет такого невежды, который не мог бы задать больше вопросов, чем может их разрешить самый знающий человек.

© Михаил Васильевич Ломоносов

Предположим, что мы достаточно мудры, чтобы узнавать и знать, однако еще недостаточно мудры, чтобы контролировать свой процесс познания и сами знания, а потому используем их себе во вред. Даже если и так, знание все равно лучше, чем невежество.

© Айзек Азимов

Те, кто пишут темно, либо невольно выдают свое невежество, либо намеренно скрывают его. Смутно пишут о том, что смутно себе представляют.

© Михаил Васильевич Ломоносов

Приложение 9

Чувство, разум и внушение

По книге Льва Николаевича Толстого «Что такое религия и в чем сущность ее». Нет надобности комментировать и разбирать. Если вы хотите научиться думать, просто почитайте.

Сколько существует род человеческий, столько самые передовые умы старались донести людям мысли о том, как на самом деле устроен мир, мысли о том, что для достижения Радости, Счастья и Любви – есть только один путь – путь постижения себя. И первым шагом на этом пути является умение думать и размышлять, видеть за каждым поступком, действием истинную суть совершающих эти поступки.

Всякая деятельность человеческая вызывается тремя побудительными причинами: чувством, разумом и внушением, тем самым свойством, которое врачи называют гипнозом. Иногда человек действует под влиянием только чувства, стремясь достигнуть того, чего желает; иногда он действует под влиянием одного разума, указывающего ему то, что он должен делать; иногда и чаще всего человек действует потому, что он сам или другие люди внушили ему известную деятельность, и он бессознательно покоряется внушению. При нормальных условиях жизни все три двигателя участвуют в деятельности человека. Чувство влечет человека к известной деятельности, разум проверяет сообразность этой деятельности с окружающей средою, прошедшим и предполагаемым будущим, и внушение заставляет человека исполнять, не чувствуя и не думая, вызванные чувством и одобренные разумом поступки. Если бы не было чувства, человек не предпринял бы никакого дела; если бы не было разума, человек предавался бы сразу многим чувствам, противоречивым и вредным себе и другим; если бы не было способности подчиняться внушению своему и других людей, человек должен бы был, не переставая испытывать то чувство, которое побудило его к известной деятельности, и постоянно напрягать свой разум на поверку целесообразности этого чувства.

И потому все три двигателя эти необходимы для всякой самой простой деятельности людской. Если человек идет из одного места в другое, то происходит это потому, что чувство побудило его перейти с места на место, разум одобрил это намерение, предписал средство исполнения (в данном случае шагание по известной дороге), и мускулы тела повинуются, и человек идет по предписанной дороге. В то же время, как он идет, и чувство, и разум его освобождаются для другой деятельности, чего бы не могло быть, если бы не было способности подчинения внушению.

Так это происходит для всех деятельностях людских и так же для самой важной из них: для религиозной деятельности. Чувство вызывает потребность установления отношения человека к Богу; разум определяет это отношение; внушение побуждает человека к деятельности, вытекающей из этого отношения. Но так это происходит только тогда, когда религия не подверглась еще извращению. Но как только начинается это извращение, так все более и более усиливается внушение и ослабляется деятельность чувства и разума. Средства же внушения всегда и везде одни и те же. Средства эти – в том, чтобы, пользуясь тем состоянием человека, когда он более всего восприимчив к внушению (детский возраст, важные события жизни, смерть, роды, браки), воздействовать на него произведениями искусства: архитектуры, ваяния, живописи, музыки, драматических представлений, и в этом состоянии восприимчивости, подобной той, которая достигается над отдельными людьми полуусыплением, внушать ему то, что желательно внушителям.

***

Весь современный мир – это царство внушения, и управления людьми через это внушение. Помните, как сказал всемирно известный Герман Греф? Если люди самиидентифицируются, управлять ими станет невозможно.

Приложение 10

Запрещённые книги Л. Н. Толстого.

«Обращение к духовенству»

У Льва Николаевича Толстого было около двадцати произведений, которые во время его жизни были запрещены в России. К числу таких произведений относится и «обращение к духовенству», изданное в Берлине в 1902 – 1903 годах.

С точки зрения исследования Духовного наследия Руси – это произведение интересно тем, что является косвенным подтверждением огромных разногласий между христианской религией и народом, которые сохранились аж до XX века. А эти разногласия, и методы, которыми внедрялась религия в массы, очень наглядно показывают, что к источникам информации, таким как проповеди и летописи надо относится с очень большой долей скепсиса.

Иногда не надо писать что-то новое, а стоит просто почитать то, что написано воистину великими людьми и писателями.

Вот отрывок из малоизвестного произведения Льва Николаевича Толстого «К духовенству». Просто почитайте.

Ну хорошо, вам открыта самим Богом единая спасительная для людей истина, людям свойственно стремиться к истине, и когда она ясно передана им, они всегда с радостью признают её и руководятся ей.

И потому для сообщения людям вашей истины, открытой самим Богом и спасительной для людей, казалось бы, достаточно просто и ясно, устно и печатно, разумным убеждениям передавать эту истину людям, способным принять ее. Как же вы проповедуете свою истину? С тех пор, как образовалось общество, называющее себя церковью, ваши предшественники преподавали эту истину преимущественно насилием. Они предписывали эту истину и казнили тех, которые не принимали ее. (Миллионы и миллионы людей замучены, убиты, сожжены за то, что не хотели принять ее.)

Средство это, очевидно не соответствующее своей цели, с течением времени стало менее и менее употребляться и употребляется теперь из всех христианских стран, кажется, в одной только России.

Другим средством было внешнее воздействие на чувства людей посредством торжественности обстановки, картин, статуй, пения, музыки, драматических представлений и ораторского искусства. С течением времени и это средство стало менее и менее употребляться. В протестантских странах оно, кроме ораторского искусства, большей частью почти не применяется (исключение составляет только Армия спасения, придумавшая еще новые средства внешнего воздействия на чувства).

Но зато все силы духовенства направлены теперь на третье и самое могущественное средство всегда употреблявшееся и теперь особенно ревниво удерживаемое вами. Средство это есть внушение церковного учения людям в том состоянии в котором они не могут обсудить того, что им передается.

Находятся же в таком состоянии люди совершенно необразованные, рабочие, не имеющие времени думать, а, главное, дети, которые принимают без разбора и навсегда запечатлевают в своей душе то, что им передается.

Так что в наше время главное ваше средство передачи людям открытой вам Богом истины состоит в преподавании этой истины необразованным взрослым людям и не рассуждающим и все принимающим детям. Преподавание это начинается обыкновенно с так называемой священной истории, выбранных мест из библии, еврейских книг ветхого завета, которые, по вашему учению, суть произведения святого духа и потому не только несомненно истинны, но и священны. По этой истории ваш ученик составляет себе первое понятие о мире, о жизни людей, о добре и зле, о Боге.

Но этим не ограничивается ваше преподавание истории, которую вы называете священной. Кроме истории ветхого завета, вы передаете еще детям и темным людям историю нового завета в таком толковании, при котором главное значение нового завета заключается не в нравственном учении, не в нагорной проповеди, но в согласовании евангелия с историей ветхого завета, в исполнении пророчеств и в чудесах: хождение звезды, пение с неба, разговор с дьяволом, превращение воды в вино, хождение по воде, исцеления, воскрешения людей и, наконец, воскрешение самого Христа и улетание его на небо. Если бы вся эта история и ветхого, и нового завета передавалась как сказка, то иногда едва ли какой-либо воспитатель решился бы рассказать ее детям или взрослым людям, которых он желал бы просветить. Сказка же эта передается неспособным рассуждать людям, как самое достоверное описание мира и его законов, как самое верное сведение о жизни прежде живших людей, о том, что должно считаться хорошим и дурным, о существе и свойствах Бога и об обязанностях человека. Говорят, о вредных книгах. Но есть ли в христианском мире книга, наделавшая больше вреда людям, чем это ужасная книга, называемая «священной историей» ветхого и нового завета? А через преподавание этой священной истории проходят в своем детском возрасте все люди христианского мира, и эта же история преподается взрослым темным людям, как первое необходимое, основное знание, как единая, вечная божеская истина.