Глава 1

  — Жила-была на свете девочка с очень добрым сердцем. У неё была в жизни только одна цель: подарить как можно больше счастья, радости и любви каждому, кого она встретит на своем пути. Но однажды ей встретились плохие люди. Они забрали у девочки её доброе сердце, и, бросив его на землю, растоптали его, оставив девочку ни с чем... Своеобразное начало для простого сочинения.

  — Пап, ты в строчки вчитайся! — воскликнула я. — Только нашей многоуважаемой классной руководительнице могло такое в голову прийти! Я, конечно, понимаю, что ей по статусу учителя русского языка и литературы положено безграничной фантазией обладать, но мне-то что теперь делать со всем этим?

  — И когда тебе это сочинение сдавать нужно? — пропустив мимо ушей мои слова, спросил папа.

  — К концу учебного года, — пробурчала я, со вздохом сев на соседний стул. — От этого, видите ли, сочинения зависит моя годовая оценка. То есть, если я его не напишу, или напишу, но плохо, мне сулит плохая отметка... Ну разве не бред?

  — Так у тебя еще четыре месяца впереди, справишься.

  В принципе, другого ответа я и не ожидала, но можно же хотя бы ради банальной вежливости удивиться и сказать что-то вроде: "Как же так, ты же по этому предмету всегда была отличницей!". Хотя, о чем это я? Как правило, большинство наших разговоров длились не более пяти минут, в течении которых у меня постоянно создавалось ощущение, что я разговариваю со стеной.

    « — Папа!

     — Что, милая?

     — Я завалила контрольную по математике.

     — Не расстраивайся, в следующий раз всё обязательно получится. Прости, мне пора бежать.»

    « — Папа!

     — Да, дорогая?

     — Не подкинешь мне немного мелочи? Я хотела пару книжек купить, пополнить свою домашнюю библиотеку.

     — Да, конечно, держи, столько хватит?

     — Ого, да сегодня невероятно щедр! Это ж мне можно сразу две дозы на эти деньги купить! Зачем мне книги?

     — Всё для тебя, родная моя. Извини, срочный вызов, я побежал.»

  И вот как прикажете жить с таким хорошим родителем? Правда начать разговаривать со стенами – правильный ответ.

  — Ох, прости, милая, время уже поджимает, мне пора на дежурство, — что и требовалось доказать... Не очень-то весело, когда твой отец – хирург, «женатый» на своей работе, и не пропадающий в больнице сутками напролёт только потому, что дома его ждёт маленькая дочь, боящаяся оставаться дома одна. Тот факт, что я уже давно не маленькая, и меня давно перестало пугать одиночество и пустая тёмная квартира, он, как и многое другое, в силу своей занятости, просто-напросто проигнорировал. — Не будешь скучать?

  — Я найду себе занятие, не беспокойся. В крайнем случае, лягу спать пораньше.

  — Не забудь включить ночник перед сном, чтобы ничего не бояться! — донеслось заботливо-отцовское уже из коридора.

  — Разумеется, так и сделаю! — не став в очередной раз акцентировать внимание на том, что прошло уже то время, когда я действительно в этом нуждалась, отмахнулась я.

  Ответом мне послужил звук захлопнувшейся вдохной двери. Пару минут я прислушивалась к наступившей тишине, а после, вздохнув, сгребла все тетради и учебники, что были весьма неаккуратно выброшены на стол в процессе поиска того самого черновика с тем самым «своеобразным началом для простого сочинения», в кучу, и неспеша поплелась в свою комнату.

  Один из немногих плюсов долгого отсутствия отца дома – иллюзия полнейшей независимости и вседозволенность. Я отношусь к той категории людей, которые если слушают музыку, то на максимальной громкости, если смотрят фильмы – комментарии порой заглушают голоса героев, ну а если взялись читать книгу – музыка будет звучать на весь район, чтобы лучше сосредоточиться на сюжете. Отцу не особо это нравится. Понятное дело: с работы он всегда приходит уставший, стольким помог, стольких надо лечить... Поэтому при нём я слушаю музыку в наушниках, что, к слову, не менее приятно, а в некоторые моменты даже лучше помогает сосредоточиться на делах и занятиях. Но вот когда он пропадает на работе, колонки просто сходят с ума. Как и соседи. Взрослых доводит до ручки рок-музыка, которую я слушаю практически круглосуточно. Сколько они папе на мои музыкальные предпочтения жаловались, не сосчитать... А вот соседских детишек вводит в ступор музыка классическая, которую я слушаю исключительно при прочтении книг – с ней и правда легче сосредоточиться на повествовании. Впрочем, рок им тоже радости не доставляет... Но что поделаешь. Современные поп-исполнители это точно не моё. И никогда не станет. Уж слишком там все примитивно и глупо. 

  Жаль, что понимаю это только я.

  Проходя мимо стола, я скинула ценный груз под названием «гранит науки», и на автомате включила музыкальный проигрыватель. В ту же секунду комната наполнилась так приятными моей душе звуками гитарных струн и ударных.

    «Знают зеркала, в чем моя беда.

    Не смотрю я в них больше никогда.

    Тугая маска - спасение мое,

   И днем, и ночью я вечный раб ее.

   А что под ней, никто не знает...»

  Когда у меня ещё были друзья, и мы вместе слушали эту песню, я, бывало, спрашивала, о какой маске может идти речь. Как ни странно, чёткого ответа на этот вопрос я так и не услышала. Это не особо меня удивляло, скорее просто забавляло. Друзья мои были людьми поверхностными, над подобным особо не заморачивались, и, в отличие от меня, даже не пытались искать скрытый смысл в строчках песен и книг. Частенько это приводило к тому, что нам даже поговорить было не о чем. Вернее, мне было нечего сказать на их пустую, бессмысленную болтовню. Но, не смотря на это, я, искренне боясь остаться в одиночестве, всё равно не могла порвать с ними связь. Пока всё не изменилось настолько, что просто перевернуло мою жизнь с ног на голову, навсегда отрезав путь к прежнему, более-менее спокойному существованию.

 Мне было четырнадцать, когда умерла моя мать. Она не была идеальной, в силу своего, не самого приятного, характера и отвратительного здоровья, но я всё равно её любила. Просто не понимала этого. До последнего дня её жизни я только злилась на неё за её скверный характер, а порой и вовсе испытывала к ней жгучую ненависть. Лишь изредка, когда её самочувствие становилось особенно плохим, и она не могла даже встать с кровати, казалось, навсегда позабытое чувство привязанности к ней возвращалось ко мне, и я делала всё, чтобы ей помочь. Но длилось это, как правило, недолго — как только ей становилось лучше, между нами снова начиналась война. Иногда молчаливая или холодная, а порой открытая, с руганью и даже побоями. Замкнутый круг, который разорвался в день, когда она навсегда покинула меня и отца. Грустно, но только после его роковых слов «Ты только не плачь... Твоя мама умерла», я поняла, как много она для меня значила. Не зря ведь говорится: «Что имеем, не храним, потерявши – плачем». В этом, пожалуй, и состоит главный человеческий недостаток: мы не ценим того, что уже у нас есть. Мы постоянно ищем что-то новое, и только когда то, что было с нами рядом далеко не один день, неожиданно исчезает, наши глаза видят истинную его ценность. Только вот мы уже ничего не можем сделать для того, чтобы это вернуть. И всё, что остается после – это корить себя за то время, что было упущено в поисках нового и неизведанного, вместо того, чтобы отдать хотя бы минуту старому, но очень родному.

  И я была такой же. Пока не прочувствовала всё на собственной шкуре.

  С того дня, как умерла мама, моя жизнь медленно, но планомерно пошла под откос. Первые дни мне было невыносимо оставаться дома одной. В такие моменты пустота, оставшаяся после неё, чувствовалась отчетливей всего. Она проникала в меня, впитывалась в кожу, добираясь до души и съедая её, словно кислота. Ночью я не могла заснуть, пока твёрдо не убеждалась, что отец ещё жив, что он дышит, а утром, едва проснувшись, сломя голову бежала к его спальне, чтобы услышать его дыхание, и самой вздохнуть с облегчением. Уже тогда, незаметно даже для себя, я начала меняться. Меньше смеялась и шутила, почти не улыбалась, стала более молчаливой и часто уходила в себя. Помощи, которую я оказывала друзьям раньше, будь это просто мелочь взыймы или совет, от меня больше не было. Друзья списали всё это на стресс после потери матери, и не особо акцентировали на этом внимание, искренне полагая, что всё пройдет само собой, и очень скоро я вернусь в норму. Но проходил месяц, второй, третий, а я всё не приходила в себя. И это им не нравилось. Они хотели, чтобы я стала прежней, чтобы бросила эти глупые стенания, да радовалась, что освободилась наконец от строгого материнского контроля. Они просто не хотели понимать, и помогать преодолеть это совсем не стремились.

  Тогда я и поняла, что друзей, как таковых, у меня нет. Это и стало той рукой, что сломала меня без права на починку. Я окончательно закрылась, порвала все связи с теми, кого ещё совсем недавно считала близкими людьми, кого так сильно боялась потерять. 

  И пошла по кривой, ведущей в никуда, дорожке. Больше года я буквально скатывалась по наклонной, волею судьбы связавшись с дурной компанией, пока не достигла самого дна. Только чудом мне удалось образумиться, и не угробить свою жизнь до конца. Правда, окончательно в норму я так и не пришла. Уж слишком омерзительным казалось всё вокруг, настолько, что меня едва не выворачивало наизнанку лишь при мысли о том, что мне придется к этому прикасаться. И я окончательно закрылась от всего мира, больше не пытаясь найти в нём поддержки и понимания. 

  С тех пор моими лучшими друзьями стали книги, а музыка стала тем самым спасительным кругом, который не давал мне утонуть в море отчаяния, пустоты и боли. Я перестала с кем-либо общаться, даже с отцом перекидывалась парой стандартных фраз и не больше. Я перестала выходить на улицу, предпочитая проводить всё свободное время дома, в своей комнате. Одиночество преследовало меня по пятам, но я уже не боялась его. Так было комфортней, легче. Так просто было не больно.

  Папа, не смотря на свою занятость и следующую за ней усталось, всё-таки заметил, что со мной происходит что-то не то. Нечасто, но он заводил разговоры о том, общаюсь ли я с друзьями, гуляю ли я с ними. Первое время я безбожно ему лгала – благо, врать я умела, да и фантазией обладала не скудной – и в красках расписывала, как якобы соревновалась с кем-либо шуточками, выходила на прогулки или заглядывала к кому-нибудь в гости, пуская тем самым отцу пыль в глаза. Но в один вечер терпение лопнуло: при очередном вопросе о друзьях он услышал про них не самые лестные отзывы, а заодно и кучу проклятий и ругательств в адрес всего человечества. Увидев реакцию родителя, я зареклась никогда больше с ним не откровенничать, посчитав, что держать всё в себе в этом случае будет наилучшим вариантом. Со временем я настолько привыкла притворяться, что всё хорошо, что мне больше не составляло труда улыбаться даже в те моменты, когда на душе было совсем уж невыносимо плохо.

   «Все случится, как всегда,

    Не желая вам вреда,

   Буду вас я развлекать, опять, опять!

   Посмотреть хотите вы,

  Что под маской, но, увы,

  Мне вас так не хочется терять.

  Вас терять...»

  — Ха, а ведь это правда, — усмехнулась я в пустоту, — маска – идеальная защита...

  Разговаривать самой с собой – одна из особенностей одинокой жизни, а не признак приближающейся шизофрении. Хотя, кто знает...

  Мысль, словно метеор, пронеслась в голове, заставив забыть обо всём на свете. Схватив ручку и тетрадь с сочинением, я принялась писать, пока окончательно не забыла то, что только что пришло на ум. 

    «Девочка не знала, что ей делать. Все потеряло смысл в тот момент, когда она потеряла своё сердце. Ей оставалось только идти вперёд, но уже не дарить встречным людям счастье и любовь. Прохожие боялись девочку – она была словно неживая. Они старались обходить её стороной, не смотреть и не здороваться. Девочка не обижалась на них, но и пугать почему-то не хотела. И вот в один день она нашла на дороге красивую маску. Пластмассовые губы искривились в красивой улыбке, неживые глаза излучали столько света, что девочке на секунду показалось, что она держит в руках лицо искренне счастливого человека. Посмотрев по сторонам, девочка надела маску, закрыв своё настоящее лицо, и поклялась себе, что больше никогда ее не снимет.»

  Перечитав наспех написанный абзац, и удовлетворенно кивнув, я, с едва заметной ухмылкой, обратилась к колонкам, из которых играла уже совершенно другая песня:

  — Спасибо, Горшок, светлая тебе память.

  После чего бросила взгляд на часы. Четверть девятого вечера. Чем же заняться в ещё столь раннее время? Откинувшись на спинку стула и чудом умудрившись не рухнуть вместе с ним на пол, я перекидывала в уме возможные варианты. Домашние занятия отметались сразу – всё, что было задано на завтра, я сделала ещё в школе на переменах. Читать и смотреть ничего не хотелось. Не то настроение... 

  Может, на прогулку выбраться?

  Бросив взгляд в окно, я задумалась. Сегодня понедельник, народу много быть не должно. Да и зима на дворе, холодно, наверняка все по домам попрячутся... Да. Прогулка перед сном определенно лишней не будет.

  Выключив проигрыватель, я заменила колонки (представляю, какое это было облегчением для соседей) на телефон и наушники, и, чуть пританцовывая в такт играющей мелодии, вышла в коридор. Одеться да обуться – дело пяти минут. Если, конечно, не отвлекаться на собственную фантазию, что так вовремя подкинула картинку, будто это не шарф мою шею обвивает, а змея, надеясь придушить и сожрать... Усмехнувшись своим мыслям, я только качнула головой, и шустро выбежала на лестничную площадку, в последнюю секунду спохватившись и закрыв за собой дверь на замок.

  Не знаю, за что люди так обожают лето и весну. Всегда ненавидела эти поры года. Лишь зима, холодная, колючая, будто неприступная и надменная, приносит мне покой. Её я считаю королевой года, а не душное лето и любвеобильную весну. Осень я тоже люблю. Для других унылая, бескрасочная, совсем невесёлая, мне она кажется отражением моей души. Они не суетливы, не оглушающие, не душны, не сдавливающие грудь стальными кольцами, лишая воздуха. Они дарят спокойствие. Душевное равновесие. Падающие листья или снег вызывают улыбку; внезапная гроза или вьюга забирают ненависть и гнев, накопившиеся внутри. Мне легко только в эти шесть месяцев. Лишь в эту пору я могу хоть ненадолго отдохнуть от притворства и лжи. 

  Маска ведь не нужна, когда ты улыбаешься сам, по-настоящему. Просто так.

  Вот и сейчас, стоило мне выйти на улицу, под неспеша падающие снежинки, губы против воли, сами собой, растянулись в улыбке счастливого ребёнка. Ей-богу, дураки вы, люди, если так отчаянно ждёте лето, не замечая, какой же все-таки очаровательной и волшебной может быть зима.

  На улице, как я и ожидала, никого не было – к вечеру мороз только усилился, распугав всех вокруг. Что ж, так даже лучше. Слишком хорошо сейчас, не хочется ни с кем сталкиваться.

  Стоило мне подумать об этом, заворачивая за угол дома, и отвлечься на любование падающими с неба пышными снежинками, как я споткнулась обо что-то, и, не сумев сохранить равновесие (низкий поклон моей врождённой неуклюжести) упала в сугроб. Наушники выпали, и я услышала приглушенный стон и что-то, очень похожее на ругательство. 

  Проклятья, ещё секунду назад норовившие сорваться с языка, так и остались невысказанными, как только я встала на ноги, включила фонарик на телефоне и осветила причину моего падения.

  Прислонившись к стене дома, чуть щурясь от ослепляющего света фонарика, на меня смотрела девушка. Молодая, кажется, моя ровесница. Выглядела она не самым лучшим образом: белокурые, судя по всему, длинные, волосы превратились в бесформенное гнездо, в котором можно было поселить не одну птичью семью; под глазом был внушительный синяк, губа разбита. Одежда порвана в нескольких местах, будто она пробиралась через забор с колючей проволокой. Левая рука сломана – жутко правдоподобно выпирающий кончик сломанной кости служил красочным тому доказательством. Из ещё одной рваной раны, только уже на ноге, сочилась кровь, образовав на снегу рядом пугающе внушительное, яркое алое пятно.

  — Господи, что с тобой случилось? — впав в ступор от неожиданной, и весьма устрашающей картины, кое-как выдавила я севшим в мгновение ока голосом.

  Незнакомка отвечать не спешила. Наоборот, словно решив доказать мне, что с ней всё в порядке, она попыталась подняться. Чего, понятное дело, у неё не получилось – она даже на миллиметр не сдвинулась. Зато крепко ругнулась от пронзившей её боли.

  — Не двигайся, я тебе помогу, — сбросив наконец оцепенение, я бросилась было помочь ей, но наткнулась на полный неприкрытой злости взгляд.

  — Не нужна мне... — ещё одна неудачная попытка двинуться, задушенный стон боли, — твоя помощь...

  — Дорогуша, мне не нужно лишних проблем и ещё одной психологической травмы на свою голову, — я, сама того не ожидая, улыбнулась. — Вдруг ты помрёшь вот здесь прям, у моих ног? Увольте, я много чего ещё не сделала в своей жизни, я не хочу мучиться кошмарами и сойти с ума оттого, что ничего не сделала.

  Поймав на себе ещё один озлобленный взгляд, я всё-таки не решилась подходить к его обладательнице ближе. Зато вспомнила, чем ещё в состоянии помочь в столь щекотливой ситуации.

  — Дочка, милая, что-то случилось? — после череды монотонных гудков, уже собираясь сбросить звонок, услышала я в трубке голос отца, участливый, и в то же время слегка удивленный и обеспокоенный. — Обычно в такое время ты не звонишь.

  — Да, случилось, пап, но не со мной, — скороговоркой ответила я, зная, что может случиться, подумай он, что я попала в беду. — Я погулять вышла, и за углом нашего дома нашла девушку. Пап, состояние удручающее, нужно твоё вмешательство.

  — Что с ней? — по тону голоса я поняла, что сейчас со мной разговаривает не папа, а врач, и едва сдержала вздох, тоже настроившись на сухой официальный разговор. 

  — Синяки, сломанная рука. на ноге рана кровоточит.

  — Давно она в таком положении?

  — Понятия не имею, я нашла её минут пять-десять назад. Но пятно от крови на снегу внушительное.

  — Я уже выезжаю, прибудем на место в течении пятнадцати минут. Побудь с ней пока, ладно? Следи, чтобы оставалась в сознании.

  — Как скажешь, пап. До встречи.

  Сбросив звонок, я опять направила фонарик в сторону своей случайной «находки», что всё продолжала сверлить меня злобным взглядом, и ободряюще ей улыбнулась.

  — Помощь сейчас прибудет. Сознание пока не намерена терять?

  Девушка в ответ едва не зарычала, и, кажется, ещё раз попыталась встать, но всё-таки сдалась и покачала головой.

  — Это хорошо, — я одобрительно хмыкнула, и не удержалась от любопытного: — Так всё-таки, где тебя так угораздило?

  — Не твоё дело.

  — Огрызаемся, значит. Ну что ж, всё не так безнадёжно, как кажется. Жить будешь.

  Ответом мне послужил, всё такой же недовольный, взгляд ярко-голубых глаз. А девчонка-то с характером...

  Видимо, за характер ей так и влетело.

  — Как хоть зовут-то тебя, храбрый воробушек? — следуя папиной просьбе, продолжила я попытки вывести её на разговор, не давая тем самым отключиться.

  — Марина, — неохотно, кажется, лишь для того, чтобы я поскорее от неё отвязалась, ответила та. Я же удивлённо фыркнула.

  — Слушай, а это забавно, у нас с тобой имена почти одинаковые, прикинь? Я Марианна. 

  Ни капли не впечатлившись, Марина отвернулась. Не зная, что сказать ещё, я принялась переминаться с ноги на ногу, да подсвечивала иногда фонариком её лицо, чтобы проверить, в сознании она или уже нет, и с едва сдерживаемым смешком смотрела, как та хмурится и бурчит что-то себе под нос. И опустила телефон только когда на дороге показалась знакомая мне машина скорой помощи.

  — А вот и подмога! — воскликнула я, прикрыв свободной рукой глаза от слепящего света приближающихся фар, и, пока отец с помощником выбирались из машины, быстро добавила: — Всё, я свой долг перед государством и совестью выполнила, теперь дело за моим отцом. Он хороший врач, поможет так, что уже совсем скоро танцевать будешь, и забудешь, что даже встать не могла. Удачи тебе, храбрый воробушек по имени Марина, и больше не болей.

  — Марианна! — приблизившись, отец первым делом бегло осмотрел меня, и, убедившись, что я действительно в порядке, спешно затараторил: — Иди, пожалуйста, домой, мне будет существенно легче помогать этой девушке с мыслью, что моя дочь находится в безопасности.

  Спорить мне не захотелось. Кивнув, я послушно пошла к своему подъезду, обернувшись только один раз, когда машина с отцом и моей случайной знакомой, набирая скорость, выехала из двора. 

  После такой встречи гулять действительно уже не так уж сильно и хотелось.