Часть 1.

Я — Екатерина Харт, незаконнорождённая, старшая дочь первого герцога государства, Брендона Харта. Единственная волшебница с чёрно-белым истоком магии, что повлияло даже на мою внешность: девушка двадцати двух лет, красивая, молодая, среднего роста со стройной фигурой, светлая, почти бледная кожа, голубые глаза, розовые щёки и губы, длинные волнистые чёрно-белые волосы, чего никогда ранее не бывало. Ведь магия никогда раньше не оказывала подобного эффекта на своего носителя. Но я — исключение из всех магических правил, ведь моя мама — скромная девушка, не имеющая, никакого титула среди высшего света, она была очень добрым человеком, как рассказывал мне отец в детстве. Та, что дала мне жизнь, отдала свою жизнь взамен на мою, спустя лишь один-единственный миг после моего рождения. Однако несмотря на любовь герцога меня совершенно терпеть не может законная супруга, герцогиня Азура и в этом её абсолютно поддерживала законная наследница фамилии Харт, леди Лора, что только на пол младше меня. Лора появилась на свет, когда я уже существовала на нём шестимесячной малышкой. Вот почему я вынуждена терпеть все издевательства со стороны этих двух светских дам пока отцовский взор не наблюдает за ними. Герцог Харт человек могущественный с тёмным истоком боевой ветви и всегда замечал самые мелкие детали, но он ни единого раза не замечал ничего того, что годами происходит в его собственном огромном поместье. Как маг я — целитель душ с уникальными, смешанными, чёрно-белыми силами, причём мощь моего дара очень велика. Мачеха и сестра видят в моём магическом таланте только ещё один источник финансовых доходов, весьма внушительных. Однако держат всё это под покровом нескольких десятков тайн совершенно без ключей от них. Ведь если Брендан Харт когда-нибудь узнает обо всём этом, то несомненно будет только одно — скандальный развод и главе Харту совершенно плевать, что о его семье подумают все представители аристократии выйдет из всего отвратного, с гордо поднятой головой, а потом всё забудет и начнёт всё с чистого листа, за что Харта всегда уважали все: и простой народ, и представители голубых кровей. Я бы давно могла рассказать отцу правду, но я не желаю лишать сестру её матери, по себе знаю, как это горько, хотя мы с Флорой уже взрослые. И также у меня нет никакого желания отправлять её саму в монастырь навеки. А потому, я выросла девушка спокойная в которой сочетаются игривость, обаяние, зрелость и кокетство. Я умею считывать эмоции людей и выражать их через музыку. Очень добрая и щедрая. Однако когда я вижу несправедливость в отношении людей, то я показываю, что иногда могу выйти из себя, когда чувствую, что со мною поступают несправедливо. У меня есть такие черты, как заботливость и готовность прийти на помощь, когда она требуется. Я очень сильно не люблю ложь и всегда говорю только правду. Однако такое сочетание в моём характере никогда не распространялось на обидчиков, что живут со мной под одной крышей, я даже не знаю, почему так происходит? Остальных же эти мои черты, откровенно поражают.

Тем временем во дворце того же государства жил принц по имени Кристиан. Он был заветной мечтой абсолютно всех юных представительниц высшего света. И неудивительно: выйдя за него замуж, девушка получала не только руку прекрасного принца, но и трон наследной принцессы, а в будущем – и саму корону. Да и внешностью природа Кристиана наградила очень привлекательной:

тёмно-синие волосы, короткая стрижка, с чёлкой, зачёсанной на лоб, и повязкой на голове с геометрическим узором и золотистой обводкой по контуру. Его глаза фиолетовые. Одет в тёмную одежду с узорами и украшениями, напоминающими перья. Перья серебряные. Он всегда носит на руках перчатки без пальцев с металлическими костяшками тоже из серебра. Принц Хвалёна высок и широкоплеч. Но более всего остального в одежде он предпочитает

тёмный костюм с элементами, напоминающими перья ворона на плечах. На груди виден декоративный крест.

- Итак, Кристиан Абалонский, — провозгласил мой отец, король Нейрон, словно гром грянул в тишине богатого тронного зала. - Тебе двадцать два, и настало время найти невесту. Такую, которая станет для тебя надёжной опорой, самой верной спутницей и разделит с тобой всю тяжесть правления нашим прекрасным краем.

- Отец, но всей женской части, что идёт на выданье, нужно от меня лишь одно — трон, им совершенно не интересно, какой я человек! - громко озвучиваю я очевидный факт упрямому отцу.

- Какой ты человек? — с лёгким смешком в кулак осведомился, Его Величество Нейрон. — Ты весь в свою мать, королеву Дарину: горяч, своенравен, свободолюбив, справедлив, но если требует ситуация, то ты внимателен, не в меру серьёзен и мудр, всегда настоишь на своём, слушая советы лишь своего удивительного сердца, власть тебе претит, однако ты всегда готов встать, как нерушимая скала, на защиту Хвалёна, — перечислил он. — Но тебе просто необходима жена.

- Но…

- И слушать ничего не желаю, — резко оборвал меня король и мой родной отец, в одном лице.- Я дам тебе шанс, самостоятельно сделать этот непростой выбор, она может быть кем угодно, даже из простого народа, главное, чтобы вы поистине крепко любили друг друга. Но учти, у тебя всего один год на поиски избранницы, и не вздумай меня обмануть. Твой срок начнётся с завтрашнего дня, это моё последние слово.

- Нет, ты представляешь, Зоркий, отец совсем помешался на желании женить меня, как можно скорей! — обращаюсь я к самому верному другу, коню полностью чёрной масти с серыми очами.

- Нейрон, как всегда, в своём репертуаре, — с доброй насмешкой произнёс мысленно мой друг во время нашей очередной прогулки по лесу. — Но он кое-что упустил в списке твоего характера — недоверчивость, ты кого попало к себе не подпустишь. К тому же его тоже можно понять, он просто очень хочет понянчить внуков. Ты не думал об этом?

- Внуки!

- А что тебя так удивляет, Крис? - с доброй насмешкой сказал Зоркий. - Каждый родитель желает, чтобы у его дитя было множество потомков, а в тебе к тому же течёт королевская кровь, твой род нуждается в продолжении.

- Конечно я в будущем очень хочу ребёнка, дочку, даже знаю, как её назову, Мерлев, что значит Храбрая. Но я хочу иметь её от той, которая меня воистину полюбит, независимо кто я или кем стану в будущем. И я буду ждать свою избранницу столько, сколько потребуется, невзирая на давление отца.

- Твоё упорство восхищает, наследник престола Хвалёна.

- Благодарю Вас.

- Кристиан, прекрати.

И тут Зоркий резко остановился.

- Что такое, друг? — обеспокоенно спрашиваю я.

- Тихо, Крис!

Я в мгновение ока насторожился, ведь мой верный друг всегда очень хорошо чуял любую опасность. По этой причине я и дал ему имя Зоркий.

- Задержи дыхание и закрой свои глаза, немедленно! — велел мой верный конь.

Но облако серого тумана ядовитого дурмана подействовало слишком быстро и я провалился в темноту, а вместе со мной потерял сознание и мой жеребец, так как он - мой Связанный Зверь. Он рос со мной с детства поэтому я сразу понял, что меня только что попытались убить, причём не случайно. Этот густой туман точно содержал в себе смертельную отраву подумал я про себя перед тем, как окончательно отключиться.

Тем временем мисс Харт собирала лекарственные травы, что всегда имеют самые разные магические свойства. Рядом с девушкой вышагивала гордая и очень красивая чёрно-белая лошадь с серебряной длинной гривой на правую сторону. Длинный хвост цвета серебра и такого же оттенка копыта. Большие очень умные глаза глубокого голубого цвета. Вдруг Циферка резко остановилась, это имя этой красавицы. Её так назвали потому что Екатерина с самого детства обожала зефир со вкусом малины.

- Что случилось, Циферка? — спросила я с беспокойством в голосе.

- Я чую отчётливый запах крови, причём это кровь очень сильного мага, но он и его конь едва держатся на грани….., — моя красавица даже не успела закончить свою фразу, как я вмиг оседлала верную подругу. — Веди скорее туда! — велела я быстро, повинуясь, зову своего целительного дара и врождённому инстинкту абсолютно любого лекаря.

И Циферка, как всегда, не подвела, моментально доставила меня к месту назначения. Я быстро спешилась с лошади и подбежала к раненому, судя по его состоянию, он уже давно был без сознания. Я крепко прижала очередного пациента к своей груди. Молодой человек был уже бледен как смерть, весь холодный, словно уже мёртвый, но душа ещё не покинула его тело, а значит ещё есть шанс спасти ему жизнь.

- Его на грани держит этот чёрный конь, — сообщила мне моя чёрно-белая ласка — шелкопряд, Герда с необыкновенными глазами: радужка цвета глубокого аметиста, а склера у неё была нежно-голубого, цвета семи морей оттенка, когда эта часть глаза у людей белая и маги не исключение, слезая, с моей шеи, словно живой шарф.

- Ясно, этот смелый конь — связанный с ним зверь поэтому он всё ещё жив, но необходимо поторопиться, времени очень мало!

- Я смогу дать ему ещё немного времени с помощью своего шёлка света, но не так много, как бы хотелось, его раны слишком серьёзны.

- Хорошо, Герда, приступай. Это сделает его транспортабельным.

- А с благодарным конём, что делать? — спросила моя Циферка.

- Так, моя дорогая, Герда, оборачивай его своим драгоценным магическим шёлком, словно кокон бабочки, а я посмотрю, как быть с этим красавцем.

- Ага, — отозвалась моя Циферка.

Меж тем я устремила свой взгляд на чёрного жеребца, активировав, магическое зрение. Это был благородный зверь гордый и сильный, но его силы уже на исходе. И вот, не отходя от больного, я начала подпитывать благородного защитника своей магией. Конь явно был поражён бурным потоком силы исцеления, что охотно пошла к нему. Через {suggestion} пару минут этот прекрасный Царь Ночи пришёл в себя, встал на ноги и в следующий миг уважительно поклонился мне в знак невероятной благодарности. Выражение же его лица буквально кричало о том, чтобы я помогла его хозяину. Я едва заметно утвердительно кивнула, разумеется помочь.

Тем временем моя дорогая Герда уже закончила плести кокон, оставив только голову молодого человека, не тронутой нитями шёлка света.

- Герда, ты уже всё, молодец,- похвалила я одного из своих Связанных Зверей. - Насколько я помню время действия продлится до тех пор, пока блеск и сияние энергетического кокона не иссякнет?

- Верно, — тут же отозвалась моя ласка - шелкопряд. - Однако он чрезвычайно силён поэтому сила моего кокона может пропасть в любую минуту, я постараюсь поддерживать силу нитей света, как можно дольше, но не знаю точно, сколько у нас будет времени, — сказала мне Герда мысленно.

- Что же делать?! В таком состоянии он просто-напросто не выживет при переправе порталом, думай-думай! Стоп! Дорога Левитации!

- Я всё поняла! — внезапно в мои мысли вмешался голос Циферке. — Я всё передам чёрному коню этого мага и он тебя обязательно подпустит к себе.

Оказывается я настолько погрузилась в свои встревоженные размышления, что даже не заметила ни мысленного перехвата со стороны Циферке, ни то, как же Герда смогла изловчиться и вновь обвивать мою шею при этом ещё и не прекращать своих магических манипуляции. В ответ на это я лишь с невероятной благодарностью посмотрела на своих подруг.

- Послушай, пожалуйста, - обратилась моя Циферка к чёрному красавцу, который явно даже её так просто к себе не подпустит. - Моя подруга должна коснуться твоего лба своим, чтобы вложить в твою память подробную карту до нашего места назначения для левитации, так как мы оба должны отлично знать этот путь по условиям заклинания. Ты можешь, пожалуйста...

- Хорошо.

Сразу же после этого Царь Ночи сам очень охотно подошёл ко мне, явно позабыв про свою подозрительность.

Меня это очень сильно удивило, ведь любой Связанный зверь никогда не подпустит к себе чужака, лишь своего хозяина и его круг доверенных лиц. Да и то с большой настороженностью, а тут своенравный конь, и почти сразу же проявил ко мне такое большое доверие.

- Благодарю тебя за твоё доверие, — произнесла я с почтением в голосе, когда вошла в мысленный контракт с ним, передав ему карту к моему домику.

- О, какой прекрасный домик, — вполне искренне восхитился чёрный красавец. - Я - Зоркий.

- Очень приятно познакомиться с тобой, — отозвалась я уже вслух. - Твой хозяин очень тяжело отравлен, но у меня уже есть предположение, что это за дрянь.

- И что это за яд?! - спрашивают Циферка и Зоркий в один голос, едва сдерживая ярость.

- Это очень редкий яд, остальное потом, Циферка скорее найди Повозку - Хамелеон.

- Из дуба Атланта?

- Всё правильно.

- Сейчас же её найду. - Нашла! - воскликнула моя красавица.

- А теперь, прими свою истинную форму, — велела я артефакту с толикой разума.

Магическая диковинка мгновенно послушался меня и из компактного формата моя повозка преобразовалась в привычную для всех форму. Сначала она была полу прозрачной и переливалась всеми цветами радуги, как алмаз на солнце, но по мере увеличения она очень медленно преобразилась в приказанный мною облик соответствующий окружающей обстановке. Вот почему мой артефакт носит имя Хамелеон. Она была цветов зелени и древесины, что ни раз помогало мне идеально маскироваться, что сейчас явно необходимо, ведь я сразу поняла, этот молодой человек весьма непростой. Как я это поняла? Он одет очень богато, с иголочки, чрезвычайно сильный маг. От него так и исходит всеобщая аура могущественной магии. Это и убедило меня окончательно. Но его родовая аура мне совершенно незнакома. А он точно аристократ, причём очень высокого положения в обществе и это мягко говоря. Этот факт и говорит о том, что его очень многие хотят убить. Также яд, которым его моментально накачали кричать о том же. В своих размышлениях я не заметила, как моя повозка закончила свою трансформацию и приняла форму крытой кареты на китайский манер исторического происхождения. Зоркий немедленно вызвался аккуратно перенести своего хозяина в надёжное укрытие на колёсах. Ведь только его силы, как Связанного Зверя никак не повлияет на магию моей Герды.

— Наконец‑то мы на месте, — выдохнула я, когда повозка‑хамелеон плавно замерла у знакомой калитки. — Мой уголок. Моё убежище.

Циферка тихо фыркнула, будто подтверждала: здесь безопасно. Зоркий, всё ещё напряжённый и настороженный, осторожно ступил на мягкую траву, словно боялся нарушить эту хрупкую тишину.

Домик и правда выглядел как маленький мир, выстроенный специально для того, чтобы прятать от бурь. Он был выполнен в тёмно‑фиолетовых и пурпурных тонах, а крыша, изогнутая, будто спелая малина, венчалась изящным завитком — маминым талисманом, который отец когда‑то велел установить, чтобы «ветер не срывал крышу, а пел над ней». Стены — нежно‑розовые, покрытые тонкими узорами, похожими на морозные рисунки или переплетения стеблей. Красная дверь с витиеватыми узорами будто звала войти, обещая тепло. Арочные окна в зелёных рамах смотрели на сад, как внимательные глаза, и под каждым из них стояли горшки с цветами — от скромных ромашек до пышных розовых соцветий, чьи лепестки дрожали от лёгкого ветра.

Вокруг дома росли цветы всех оттенков — будто кто‑то рассыпал по траве осколки радуги. Между клумбами лежали гладкие камни, местами поросшие мхом, а в тени у стены пряталась маленькая скамейка, где я любила сидеть по утрам и слушать, как просыпается сад.

— Здесь ему будет спокойно, — тихо сказала я, глядя, как Герда, свернувшись у меня на плече, чуть подрагивает от усталости. — Магия этого места… она не лечит сама по себе, но умеет беречь то, что уже начали чинить.

Зоркий переступил с ноги на ногу, его взгляд скользнул по крыше, по завитку, по цветам, будто он пытался запомнить каждую деталь, чтобы потом, если придётся, найти это место снова даже сквозь туман и тьму.

— Тут никто не найдёт, — уверенно добавила Циферка, поводя ушами. — Даже если кто‑то знает про домик, магия сада не подпустит чужих. Она узнаёт по сердцу, а не по имени.

Я кивнула и, не теряя времени, подала знак Хамелеону. Повозка тихо вздохнула, её очертания поплыли, и она слилась с зеленью, став просто ещё одним густым кустом с фиолетовыми листьями — незаметным, но надёжным.

— Помогите мне, — прошептала я, подходя к двери.

Зоркий без лишних слов аккуратно поднял своего хозяина — бережно, как поднимают самое дорогое, — и последовал за мной. Когда мы переступили порог, воздух внутри оказался прохладным и пах лавандой, мятой и чем‑то ещё, едва уловимым — запахом старых книг и сухих трав, которые я собирала для зелий.

В гостиной стоял низкий столик, покрытый вышитой скатертью, а у окна — кресло, в котором я когда‑то сидела с мамой и слушала её сказки. Только очень жаль, что всё происходило лишь в моих снах, это всё лишь сладкий мираж. Я указала Зоркому на мягкий ковёр у камина:

— Положи его сюда. Пусть будет тепло, но не жарко.

Он осторожно опустил Кристиана на ковёр, и в тот же миг браслет на его запястье тихо звякнул, будто отозвался на покой этого дома. Спираль на звене на мгновение вспыхнула мягким светом — не тревожным, а умиротворённым, как будто сама магия домика приняла этот артефакт и сказала: «Здесь ты в безопасности».

Герда скользнула с моего плеча и, чуть пошатываясь от усталости, начала аккуратно расправлять нити шёлка света поверх кокона.

— Пусть пока полежит так, — сказала я, опускаясь на колени рядом с Кристианом. — Теперь главное — не торопиться. Здесь время течёт иначе. Здесь можно дышать.

Я коснулась ладонью пола, чувствуя, как через дерево и камень ко мне поднимается тихий гул сада — его ритм, его пульс. И в этом ритме, среди шёпота цветов и скрипа старых половиц, снова зазвучала «Мелодия Вечной Любви» — теперь не как тревожная вибрация, а как спокойная колыбельная.

— Ты слышишь? — тихо спросила я у Зоркого.

Конь склонил голову, прислушиваясь.

— Слышу, — наконец ответил он. — Это не твоя магия. Это… сам дом поёт.

Я улыбнулась — чуть‑чуть, одними уголками губ.

— Да. Он всегда пел. Просто раньше некому было слушать.

Когда я начала вновь плести нити исцеления, они вдруг наткнулись на невидимую преграду — не яд, а что‑то иное, словно вокруг него была тонкая броня из чужой воли.

— Это родовая защита, — пробормотала я, хмурясь. — Очень старая.

— Да, — тихо ответил Зоркий, склонив голову. — Браслет на его запястье — знак дома Апалонов. Его носят все наследники. Говорят, он помогает сдерживать силу, чтобы она не сжигала владельца изнутри.

Я присмотрелась к узору: массивные звенья действительно напоминали драконью чешую — переплетённые, будто выкованные из живого пламени и остуженные в ледяных водах. Металл отливал то тёмно‑серебряным, то угольно‑чёрным, в зависимости от того, как на него падал свет, и в центре каждого звена прятался крошечный символ — стилизованное перо, будто вытравленное самой судьбой.

— Значит, он не просто принц, — прошептала я. — Он — сосуд.

— И очень хрупкий, — добавил Зоркий. — В этом году срок печати истекает. Если он не найдёт того, кто сможет уравновесить его силу, защита рухнет.

Я снова коснулась браслета, на этот раз осторожно, будто боялась спугнуть тонкую магию. Пальцы скользнули по рельефной чешуе, и я почувствовала, как металл отзывается не холодом, а глухим, усталым теплом — словно в нём копились все невысказанные тревоги Кристиана. В одном из звеньев узор чуть расходился, образуя едва заметную спираль: стоило мне задержать на ней взгляд, как в ушах тихо зазвучала та самая мелодия — «Мелодия Вечной Любви», будто браслет хранил её в себе, как в музыкальной шкатулке.

— Он тебя признал, — удивлённо сказал Зоркий. — Это впервые.

Я не успела спросить, что он имеет в виду, потому что в тот же миг узор на браслете дрогнул: крошечные перья в центре звеньев на мгновение вспыхнули мягким светом, а затем снова погасли, будто выдохлись.

— Времени мало, — прошептала я, чувствуя, как защита дома Апалонов трещит по швам. — Герда, готовь кокон. Нам нужно успеть до того, как печать окончательно падёт.

Ласка‑шелкопряд скользнула с моего плеча, её аметистовые глаза вспыхнули решимостью.

— Уже начинаю, — прозвучал в моей голове её тихий голос. — Но печать не просто слабеет. Она… поёт. Слышишь?

И тогда я поняла: это не браслет пробудил во мне мелодию. Это сама «Мелодия Вечной Любви» наконец‑то обрела голос — через меня. Тонкие нити моего исцеления, сплетаясь с остатками родовой магии Апалонов, создавали тот самый мотив, который я всегда слышала внутри себя, но не могла воспроизвести. Теперь он звучал не в моей голове — он вибрировал в воздухе, обволакивая Кристиана, словно пытаясь напомнить его душе, ради чего стоит держаться за жизнь.

Но стоило мне чуть углубить плетение, как мои нити наткнулись на другую, куда более жестокую преграду — не защитную, а разрушительную. Холод и жар столкнулись во мне, как две враждебные стихии, и я резко отдёрнула руку, едва не потеряв равновесие.

— Нет… — выдохнула я, глядя на его побледневшее лицо. — Это не только печать. Это ещё и яд.

— Что? — голос Зоркого прозвучал как удар.

— Итак, это яд Инь‑Ян, — выдохнула я, и голос прозвучал непривычно твёрдо, будто сама комната вдруг стала тише, чтобы услышать эти слова. — Когда тело как лёд, а кровь кипит в адской агонии.

Зоркий резко вскинул голову, его глаза потемнели от ярости.

— Значит, те, кто это сделал… они не хотели просто убить. Они хотели, чтобы он страдал.

Я не ответила — не было времени на гнев. Вместо этого я опустила пальцы к запястью Кристиана, туда, где под кожей тянулись тонкие чёрные прожилки — след яда, который пытался разорвать его изнутри. Холод от кожи шёл такой, будто жизнь уже собиралась покинуть тело, но где‑то глубоко внутри всё ещё билась горячая, почти обжигающая искра — и именно она удерживала его на грани.

— Да, — тихо подтвердила я, не отрывая взгляда от его лица. — Это проклятие противоположностей. Оно разрывает человека на части, заставляя стихии внутри него сражаться друг с другом. Если бы не родовая защита… если бы не браслет… он бы уже был мёртв.

Спираль на браслете снова слабо дрогнула, будто пыталась удержать равновесие, которое яд так упорно рушил.

— Герда, — позвала я, не поднимая глаз. — Мне нужно, чтобы кокон не просто держал его, а гасил этот внутренний огонь. Сможешь?

Ласка‑шелкопряд, едва держась на лапках от усталости, всё же кивнула, её аметистовые глаза вспыхнули решимостью.

— Я сделаю нити двойными: одна сторона — холод, другая — покой. Пусть они сплетаются, как Инь и Ян, но не сражаются, а удерживают друг друга.

— Хорошо, — прошептала я. — А я попробую сыграть против яда.

Я закрыла глаза и позволила «Мелодии Вечной Любви» зазвучать внутри себя — но теперь не как колыбельную, а как ровную, сильную волну, которая должна была выровнять этот хаос. Каждая нота шла не поверх кожи, а глубже — туда, где холод и жар пытались разорвать его душу. Я пела не словами, а намерением: «Успокойся. Остановись. Дыши».

Браслет отозвался на мелодию: перья на звеньях вспыхивали по очереди, будто пытались поймать ритм и удержать его. Спираль засветилась ровным, не дрожащим светом — впервые за всё время она не мерцала, а горела как маяк.

— Ты делаешь его защиту сильнее, — тихо сказал Зоркий. — Каждый раз, когда звучит твоя мелодия, печать становится крепче.

— Значит, я не остановлюсь, — ответила я, чувствуя, как сад за стенами домика будто подпевает мне: ветер касался крыши, завиток на ней тихо звенел, как струна, а цветы у окон склоняли головки, словно прислушиваясь.

В этот момент Кристиан снова дрогнул — не от боли, а будто услышал что‑то сквозь тьму. Его пальцы чуть шевельнулись, и на миг холод отступил, оставив только ровный, слабый пульс.

— Он держится, — прошептала я, не открывая глаз. — Пока я пою, он держится.

Ветер тихо тронул серебристый ветряной колокольчик над крыльцом — тот самый оберег, что висел под завитком на крыше, словно страж между миром и этим маленьким убежищем. Он состоял из нескольких ярусов, скреплённых круглой металлической рамой с матовым покрытием; от неё вниз тянулись цепочки, и на каждой — хрустальные бусины, металлические полумесяцы и звёзды, миниатюрные фигурки зверей и абстрактных форм. В холодных тонах серебра, синего и белого он казался осколком ночного неба, случайно спустившимся на землю.

Когда лучи вечернего солнца пробивались сквозь листву и падали на бусины, те рассыпали по стенам и траве радужные блики — будто дом сам зажигал свои крошечные огни. А если дул ветер, колокольчик издавал тихий, чистый звон — не резкий, а такой, что хотелось замереть и слушать, как он сплетает ноты с дыханием сада.

— Это мамин оберег, — тихо сказала я, не отводя взгляда от Кристиана, но чувствуя, как этот звон будто подтверждает мои слова. — Она говорила отцу, что он ловит не только ветер, но и дурные намерения: если к дому идёт тот, у кого в сердце зло, колокольчик звенит иначе — глухо, тревожно. А сегодня он поёт спокойно. Значит, здесь ему ничего не грозит.

Зоркий чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— Он ещё и свет ловит, — добавил он, глядя, как блики скользят по красной двери и зелёным рамам окон. — Словно говорит: «Мы видим, мы помним, мы храним».

Я кивнула. В этом и была суть маминого оберега: он не отталкивал силой, как боевые чары, а мягко отсеивал лишнее, не давая тьме прилипнуть к стенам. И сейчас, когда яд Инь‑Ян пытался разорвать Кристиана изнутри, а печать на браслете трещала по швам, этот тихий звон стал для меня точкой опоры.

Герда, всё ещё занятая коконом, на секунду замерла, прислушиваясь к мелодии ветра.

— Слышишь? — прошептала она почти беззвучно, одними глазами. — Он поёт в такт твоей мелодии.

И правда. Стоило мне снова пустить «Мелодию Вечной Любви» сквозь нити исцеления, как колокольчик отозвался — не сразу, а через миг, будто сначала прислушался, а потом аккуратно подстроился, добавив к моему голосу хрустальную ноту. Спираль на браслете вспыхнула ровно, без дрожи, и я почувствовала, как защита дома Апалонов на долю мгновения перестала трещать — она словно нашла новую опору: не только в моей магии, но и в этом тихом, упрямом звоне над крышей.

— Держись, — прошептала я, глядя на Кристиана. — Дом и ветер с нами. Они не дадут тебе упасть.

Звон колокольчика стал чуть громче, будто подтвердил: да, не дадим. И в этом согласии — ветра, хрусталя, металла, моей мелодии и усталого тепла браслета — вдруг появилась надежда, тонкая, как солнечный луч сквозь листву, но настоящая.

— Киара, — позвала я мысленно материального духа своего домика.

Передо мной возникла Киара — девушка‑паук. Она чем-то напоминает маленького ребёнка и прелестную куколку одновременно, но её мудрость не знает границ. Верхняя часть её тела принадлежала азиатской женщине: тёмные волосы были заплетены в хвостики, а на ней красовалась розовая одежда, напоминавшая традиционный наряд. Но ниже талии облик резко менялся — вместо ног раскинулось розовое паукообразное тело с огромными лапами. Она стояла на тёмной платформе, края которой украшала замысловатая окантовка — золотая и белая, будто сплетённая из тончайших узоров.

- Оставлю его на вас друзья мои, это не надолго.

Я вбежала в небольшую полянку, где воздух будто звенел от магии, и через миг передо мной уже стояли три пепси — мои верные подруги. Маленькие волшебные существа, но в их глазах сейчас читалась такая серьёзность, какой не встретишь и у самых опытных стражей. Биксе всегда были защитницами своих владений: кто-то оберегал леса, кто-то — заснеженные края, а порой казалось, что они берегут само дыхание мира. И в этом была их сила: их магия рождалась из связи с теми, кого они охраняли, и потому часто они даже внешне напоминали своих подопечных — будто сама природа оставила на них свой знак.

— Жасмин, Розочка, Черри, — выдохнула я, голос дрожал, но я старалась говорить чётко, чтобы они поняли всю тяжесть момента. — Мне срочно нужны две редчайшие травы для противоядия от яда инь‑ян! Снежный лотос и трава огне хвоста! Если мы не добудем их до того, как луна достигнет зенита, всё будет потеряно…

Жасмин чуть приподняла голову — её тёмно‑коричневая кожа оттеняла длинные светлые волосы, уложенные в гладкую причёску с косой. На голове поблескивали изящные золотистые украшения в форме оленьих рогов с тонкими завитками, а на лице мягко проступали мелкие светлые пятнышки, точно повторявшие узор оленьей шкуры. Платье из тёплой палитры — в персиково‑оранжевых и терракотовых тонах — было украшено мелким принтом: силуэты чёрных оленей и растительные мотивы словно шептали о её связи с лесом. Лаконичный крой с плавными линиями подчёркивал её собранность и силу.

Как истинная пикси‑олень, Жасмин чувствовала вибрации земли и знала, где прячутся звери; она могла создать лёгкий туман, чтобы скрыть друзей от чужих глаз, и услышать шёпот ветра задолго до того, как он долетит до остальных. Сейчас она не дрогнула — лишь твёрдо кивнула, будто уже видела перед собой горные тропы.

— Снежный лотос растёт там, где скалы обнимают вечные льды, — проговорила она спокойно, но в голосе звенела сталь. — Я знаю путь через перевал Шепчущих Ветров. Там опасно, но мы успеем.

В центре, не сводя с меня больших выразительных глаз, стояла Розочка. Её ярко‑розовые волосы свободно ниспадали волнами до плеч, обрамляя лицо с аккуратным носом и чуть приоткрытыми губами. В её спокойном, немного задумчивом взгляде сейчас читалась решимость. На ней было платье насыщенного розового цвета, украшенное крупным растительным орнаментом: зелёные листья и бутоны контрастировали с основным фоном, а воротник и края лифа, отделанные лёгкой оборкой, придавали наряду трогательную нежность.

Розочка была пикси‑зайцем: она знала все лесные тропы, умела запутывать следы и создавать незаметные проходы сквозь самые густые заросли. Её чуткие лапки чувствовали каждый шорох, а нюх позволял улавливать запахи, которые другие бы и не заметили. Она шагнула вперёд, нервно сжимая пальцы, но голос её прозвучал твёрдо:

— А огне хвост цветёт там, где земля дышит огнём. Я чувствую его запах даже отсюда. Если пойдём через лавовые поля, я найду нужную поляну. Мои лапки не подведут.

Справа, чуть наклонив голову, стояла Черри. Её пышная причёска из золотисто‑каштановых локонов была уложена в сложную композицию из завитков и кос, а на макушке изящно покоился декоративный аксессуар — маленькая фигурка зелёной птички на алом цветке. Бледная кожа с лёгким зеленоватым подтоном, выразительные глаза и тонкие черты лица придавали ей вид хрупкой, но несгибаемой воительницы. Платье в сине‑зелёной гамме с витиеватым узором струилось вокруг неё, а объёмная юбка с многослойными оборками и ярким акцентом в виде крупного алого цветка на талии словно напоминало о её огненной решимости.

Черри была пикси‑птицей: её магия жила в полёте и в шёпоте перьев. Она умела управлять птицами, устраивать лёгкие вихри из перьев и «перешёптываться» с пернатыми, узнавая новости раньше всех. Сейчас она тихо коснулась моего плеча, её голос прозвучал мягко, но уверенно:

— Я поднимусь в небо и буду вести вас сверху. Если появится хоть тень опасности, я сразу дам знак. Мы не опоздаем.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как паника отступает перед их непоколебимой поддержкой. В них удивительным образом уживались детская игривость и любопытство с настоящей, взрослой мудростью; они были превосходными эм патами и всегда чувствовали, когда тебе нужна не просто помощь, а просто кто‑то, кто встанет рядом.

— Спасибо, — прошептала я, но все трое чётко услышали меня, ведь между нами не нужны были громкие слова. - Но я не могу оставить этого больного без личного присмотра.

— Ты влюбилась, — скорее констатировала, чем спросила Жасмин. Остальные же лишь поддержали её мелкими, но понимающими смешками.

Я сама не понимаю, почему не возразила, а лишь смущённо промолчала, не в силах рассказать даже верным подругам.

— Ладушки, не будем пока устраивать твой допрос с пристрастием, раз речь сейчас идёт о чьей‑то жизни и смерти. Но потом тебе от него не сбежать, — молвила Черри. — Раз его нельзя оставить одного хотя бы на какое‑то время, тогда я пошлю на поиски этих редких трав своих небесных друзей.

— Я согласна с Черри. Только её птицам понадобится помощь с переносом этих растений, поэтому вместе с друзьями нашей птички отправятся и моя пара кроликов — они помогут сохранить столь нежные природные сокровища.

— Пойдём, я помогу тебе дать твоему пациенту ещё немного дополнительного времени. А то у тебя просто‑напросто не хватит резерва. Даже с учётом помощи твоих Связанных Зверей и духа твоего Ездила, надолго всех вас всё равно не хватит. Хоть ты и очень сильный лекарь, но что‑то мешает тебе полностью раскрыть свои лекарские способности в полной мере.

— Ты права, Жасмин. Тогда поспешим. С твоим даром шансы спасти жизнь этому человеку возрастают в разы. Но сразу предупреждаю: мой пациент — очень сильный маг.

— Хорошо, нет проблем.

— А мы займёмся скорейшей доставкой ингредиентов для противоядия.

Мы пулей добрались до моего магического домика. В его стенах течение времени совершенно иное: два дня внутри моего Ездила приравниваются к одному дню снаружи — даже во дворе.

Абделом мой домик зовётся потому, что это очень особое место для каждого мага: оно подчиняется исключительно своему хозяину. Ездил словно живое существо — защищает своего хозяина любой ценой. Он пропустит только того, кого я позволю, и никого больше. Он будет оберегать моих гостей так же, как и меня. Даже кровным родственникам в Ездил нет хода.

Про него все знают, но найти к нему дорогу невозможно без хозяина — и лишь по искренней воле хозяина Ездила можно найти к нему верный путь.

— А ещё у Ездила есть своя собственная магия, — добавила я, пока мы шли по узкой тропинке к домику. — Он не просто искажает время — он подпитывает силы хозяина. Если я истощена, стены словно отдают мне часть своей энергии. Это как дышать после долгого забега: воздух вдруг становится гуще, насыщеннее, будто сам мир хочет тебя поддержать.

Жасмин коснулась ладонью резной дверной ручки — та тихо вспыхнула бледно‑голубым светом, будто узнала гостью.

— Вот это да… — прошептала она. — Я слышала про такие места, но никогда не видела вживую. Говорят, у каждого Ездила свой характер. Твой будто… ласковый.

Я улыбнулась и толкнула дверь.

— Он такой, потому что я его таким создала. Ездил — это не просто защита, это отражение мага. Если сердце тёмное, и Ездил станет колючим, холодным, будет отталкивать даже тех, кого хозяин зовёт друзьями. А если в душе есть свет и желание оберегать — он становится надёжным щитом. Мой вырос вместе со мной: сначала это был просто зачарованный уголок в лесу, а теперь… посмотри.

Внутри домик казался куда просторнее, чем снаружи. Вдоль стен тянулись полки с пузырьками, сушёными травами и камнями, мерцающими в полумраке. В центре комнаты стоял низкий стол, а над ним висел в воздухе крошечный вихрь света — он медленно кружился, словно собирал в себя все тревоги и уносил их прочь.

— Это… стабилизатор магического фона, — пояснила я, заметив её взгляд. — Он сглаживает всплески силы, чтобы не было отката. Сейчас он нам очень пригодится.

Черри впорхнула следом, её птички расселись на деревянных балках под потолком, а кролики тут же принялись деловито обнюхивать углы, будто проверяли, всё ли в порядке.

— Здесь безопасно, — тихо сказала я им, и кролики, будто поняв, успокоились и сели рядышком, прижавшись друг к другу.

Жасмин опустилась на мягкий ковёр и достала из сумки свёрток с травами.

— Значит, пока твои зверьки следят за порядком, мы с тобой займёмся противоядием. Времени мало, но в Ездили у нас есть хотя бы шанс успеть.

Я кивнула и села напротив неё.

— Да. Здесь каждая минута на счету — и каждая минута здесь стоит двух снаружи. Мы должны успеть до заката.

И мы принялись за работу: смешивали порошки, шептали формулы, прислушивались к тишине, которая в Ездили звучала почти как голос — спокойный, уверенный, будто сам домик подсказывал, где мы ошибаемся и как всё исправить.

Мои веки налились свинцовой тяжестью — я с трудом разлепил их, а потом ещё целую вечность боролся с расплывающимся миром, пока наконец не смог сфокусировать взгляд. Тело казалось чужим, непослушным, будто каждая мышца забыла, как ей двигаться. Преодолевая эту странную вялость, я повернул голову вправо — и тут же увидел своего Зоркого. Он стоял неподалёку, а в следующий миг уже оказался рядом и радостно заржал, словно беззаботный ребёнок, впервые увидевший рассвет.

На его ржание тут же примчались три крошечные фигурки — пепси, насколько я мог судить. А следом, будто на все эти звуки и суету, в комнату вбежала ещё одна девушка — человек.

— Ты очнулся, — проговорила она мягко, и в её голосе прозвучало такое искреннее тепло, что даже туман в моей голове будто чуть рассеялся.

Я окинул её взглядом и вынужден был признать: она была по-настоящему красива. Но куда сильнее внешности меня поразил сам тембр её голоса — глубокий, но не тяжёлый, с какой-то особенной бархатистой мягкостью. Казалось, она говорила не ради самого звука, а чтобы каждое слово успело дойти до самого сердца. В нём не было суеты — лишь внутренняя собранность человека, который многое повидал и научился беречь силы.

— Кто вы, уважаемая леди? Где я? — выдавил я, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу.

— Ты в лесу, в моём владении, — ответила она тем же спокойным, ровным тоном, в котором чувствовалась не просто уверенность, а какая-то незыблемая опора.

И тут я вдруг заметил, как тонко она управляет своим голосом. Даже в этой напряжённой, сбивающей с толку ситуации он не срывался на крик, а становился будто плотнее, чуть ниже — словно она добавляла словам веса, чтобы они звучали как обещание: «Я здесь, всё будет в порядке». Это не было давлением — скорее, той самой опорой, которую ищешь, когда земля уходит из-под ног.

В её интонациях угадывалась тёплая строгость: если бы она сейчас принялась меня отчитывать, голос остался бы ровным, но в нём появился бы лёгкий металлический оттенок — не злость, а твёрдость, которую невозможно оспорить. И паузы… Она не торопилась. Каждая пауза была наполненной, будто она сознательно давала словам время «сработать», как заклинаниям.

Когда она снова заговорила, я уловил и другие оттенки: едва заметную тень скрытой боли, будто где-то глубоко жило воспоминание, которое она не показывала, но оно всё равно слегка окрашивало её интонации, придавая им трагическую глубину. И вместе с тем — материнскую бережность, не сюсюканье, а ту самую заботу, которая помогает не сломаться, а поверить в собственные силы.

А ещё в её голосе было достоинство — такое, что даже если ей было страшно или больно, она не теряла благородства. В этом звуке слышалась привычка держать спину прямо, и это чувствовалось в каждой фразе.

Но не только голос притягивал взгляд. Её внешность была такой же выразительной, будто сама природа решила подчеркнуть её двойственность. Волосы уложены мягкими волнами и разделены на две контрастные половины: одна сторона — белоснежная, словно первый снег, другая — глубокого чёрного цвета, как беззвёздная ночь. Чёлка плавно ложилась на одну сторону, изящно подчёркивая черты лица.

Кожа у неё была светлой, почти фарфоровой, а глаза — ярко‑голубыми, пронзительными, но при этом удивительно спокойными. В её взгляде читалась сдержанность, будто она привыкла видеть больше, чем показывают, и не спешила делиться всем, что знает.

Одета она была так, что в её образе сочетались воздушность и строгая элегантность. На ней была фиолетовая блузка с открытыми плечами, украшенная оборками вдоль линии декольте; объёмные рукава‑фонарики придавали силуэту лёгкость, почти невесомость. Поверх блузки — чёрный корсет, расшитый золотистой вышивкой: стилизованные листья и стебли вились по ткани, словно ожившая лоза. Спереди аккуратная шнуровка с лаконичными золотистыми наконечниками добавляла наряду едва уловимую нотку утончённой дерзости.

Завершала образ широкая чёрная юбка в пол из струящейся ткани. Она ложилась плавными складками, подчёркивая силуэт и создавая ощущение, будто каждый её шаг оставляет за собой лёгкий шлейф тишины.

Пока я рассматривал её, пытаясь уложить в голове всё происходящее, мне вдруг показалось, что её голос в этом пространстве звучит чуть иначе, чем должен: в нём проскальзывало лёгкое эхо — не как нарочный эффект, а как естественное следствие того, что её слова были частью чего‑то большего, почти ритуального. А когда она чуть крепче сжала пальцы, будто собираясь с силами, в голосе появилась едва уловимая вибрация на низких нотах — словно звук шёл не только из горла, а из самой груди, из центра её существа.

И самое странное: даже среди всей этой суеты — ржания Зоркого, суетливых пепси, моего собственного смятения — её голос каким‑то чудом становился главным звуком. Он не заглушал всё вокруг криком, а словно вытеснял лишний шум одной лишь силой тембра и пауз, заставляя прислушиваться.

— Теперь расскажи мне, что ты помнишь, — произнесла она, и на этот раз в её тоне отчётливо прозвучала та самая твёрдость: не жестокость, а необходимость, чтобы я наконец собрался с мыслями.

И я понял: передо мной стояла не просто красивая девушка. Передо мной была та, чьи слова могли стать опорой, чьё присутствие могло удержать мир от распада. И мне отчаянно хотелось ей поверить.

— И почему же душа моя пылает, стоит лишь на миг задержать взгляд на этой деве? — изумлённо прошептал я, сам себе не веря, и потрясение моё было искренним, почти оглушающим. — Я и не думаю противиться этому пламени — напротив, готов без оглядки сгореть в его объятиях. Да что же творится со мной?!

Сейчас желание, бурлящее внутри, казалось нестерпимым: так безумно хотелось заключить эту чёрно‑белую богиню в объятия — и если уж не унести в свой личный замок, то хотя бы запечатлеть на её губах яркий, откровенный поцелуй. Мысль эта вспыхивала снова и снова, затмевая всё вокруг, и я даже не замечал, как неловкое, до крайности неловкое молчание всё тянулось и тянулось, повисая в воздухе тяжёлой, звенящей тишиной.

— Прости…, прости, — выпалил я поспешно, словно пытаясь загладить эту неуместную, тягостную тишину. — Так вот… Мой конь вдруг почуял опасность — какой‑то странный, неестественно клубящийся туман… А потом всё померкло. Я отключился и больше ничего не помню. Очнулся уже здесь.

— Ясно, — коротко отозвалась она, и в её голосе проскользнула холодная уверенность. — Тебя отравили довольно редкой дрянью — ядом Инь‑Ян.

— Что?! — вырвалось у меня в шоке. Голос, и без того ослабевший, предательски осип, каждое слово отдавалось колючей болью в горле, но я не мог смолчать — неверие обжигало изнутри. — Этого не может быть…

Девушка встревожилась мгновенно. Подбежав вплотную, она осторожно приложила ладонь к моему лбу — он был липким от противного, холодного пота. Три пепси в ответ лишь лукаво переглянулись и улыбнулись, будто знали какую‑то тайну, недоступную мне.

Незнакомка вдруг резко рявкнула:

— Молчи!

В ту же секунду она сама поразилась собственной вспышке — удивление в её глазах было не меньше моего, если не больше.

— Жасмин, принеси скорее противоядие от этой дряни! — бросила она, не отводя от меня напряжённого взгляда.

— Хорошо, — отозвалась пепси, удивительно похожая на оленя, и тут же метнулась прочь.

«Она сумела приготовить противоядие?!» — мысль пронеслась в голове молнией. Я хоть и не лекарь, но знаю, что такое яд Инь‑Ян: его нейтрализация — дело тонкое, почти невозможное без глубоких познаний в алхимии и целительстве.

Собрав остатки сил, я посмотрел на девушку и, несмотря на слабость, сумел выдавить тёплую улыбку.

— Значит, ты очень сильный лекарь… — тихо произнёс я. — Как твоё имя?

Я редко даю обещания, а если уж даю — держу их до конца. Не сомневайся, моя спасительница: если когда‑нибудь тебе понадобится помощь — любая, самая отчаянная, — я приду. Клянусь.

— Мне не нужны никакие твои клятвы, — твёрдо произнесла эта красавица, и в её голосе не было ни капли надменности, лишь спокойная уверенность. — Я — лекарь, и спасать человеческие жизни — мой долг. А как меня зовут, совершенно не имеет значения.

— Хорошо, — отозвался я, искренне поражённый её чистотой и простотой. В этих словах не было ни злости, ни желания уколоть — только тихая твёрдость, от которой почему-то становилось светлее на душе.

Не успел я толком собраться с мыслями, как в голове раздался насмешливый глас Зоркого:

— Похоже, ты уже нашёл себе столь долгожданную избранницу своего сердца, дружище!