Глава 1

Она протянула руку к пачке сигарет, оставленной на подоконнике. «Marlboro» — чужие, слишком крепкие, но других не было. Щелчок зажигалки прозвучал резко, как выстрел, — и тут же потонул в шуме прибоя. Пламя лизнуло кончик сигареты, вспыхнуло оранжевым, осветило на миг её пальцы — и погасло, оставив лишь тлеющий уголёк в темноте.

Она затянулась глубоко, с жадностью, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, царапает горло, вырывается наружу вместе с тихим выдохом. Сигарета в её руке дрожала — или это дрожал воздух? Ночь была такой прозрачной, такой хрупкой, что казалось — если громко выдохнуть, она рассыплется на тысячи осколков, и вместе с ней рассыплется это блаженное «здесь и сейчас».

Она смотрела на океан, а он смотрел на неё — бесконечный, равнодушный, вечный. Лунная дорожка дрожала на воде, как живое серебро, разбиваясь о волны, чтобы через мгновение родиться заново. Где-то вдалеке мерцал огонёк рыбацкой лодки — одинокий, потерянный, как её собственная душа, застрявшая между двумя мирами.

«Лена», — мысленно произнесла она имя, которое носила здесь, на этом острове, в этой постели, в этих объятиях. Лена — женщина без прошлого, без долгов, без кредита на квартиру, без Виктора в тени. Лена, которая не учительница, не танцовщица, не жертва обстоятельств. Просто женщина, которую любит красивый, сильный, почти нереальный мужчина.

Эмма усмехнулась — горько, одними уголками губ. Дым выскользнул изо рта и поплыл вверх, тая в лунном свете, как ложь, которую она рассказывала себе каждую ночь здесь. Лена — фантом, выдумка, имя, украденное из старого романа, которое она надела, как чужое платье, чтобы спрятать собственные шрамы. Но шрамы не исчезают от смены имени. Они живут под кожей, пульсируют в каждом ударе сердца, напоминая о том, что рай — это всего лишь пауза между кошмарами.

Она повернулась к кровати. Джейк спал, раскинувшись на простынях, — его тёмные волосы рассыпались по подушке, рука по-прежнему тянулась к пустому месту рядом. Во сне он выглядел почти мальчишеским — без этой его вечной настороженности, без холодного блеска в глазах, которым он сканировал комнату, когда был наяву. Она запомнила этот его взгляд — стальной, цепкий, как у человека, который видел смерть и всё равно идёт к ней навстречу. Но сейчас, в этой тишине, в этом солёном ветре, он был просто мужчиной, который сжимал её во сне, даже не зная её настоящего имени.

— Ты не знаешь, кто я,  — прошептала она одними губами, и ветер унёс эти слова, смешав их с рокотом волн. — И никогда не узнаешь. Так будет лучше. Для тебя.

Она знала, что должна уйти. Завтра — или уже сегодня, когда небо начнёт сереть, а океан окрасится в перламутр — она проснётся с этим решением, твёрдым, как гранит. И тогда она наденет своё настоящее имя, как тяжёлую ношу, и шагнёт в ту жизнь, где её ждёт не рассвет, а бесконечная борьба за миллион, за квартиру, за право дышать свободно.

Она представила Портленд: серое утро, холодный душ, унылый кофе, поездка на школьном автобусе, тетради, стопки непроверенных сочинений, родительские собрания, фальшивые улыбки. А потом — вечер, грим, парик, чужие руки, сжигающие купюры, чек за чеком, шаг за шагом к проклятой цифре на банковском счете. Ей не хватало всего девяноста пяти тысяч — смешная сумма для тех, кто мечтает, и неподъёмная для тех, кто работает. Последний рывок, последний танец, последний унизительный подарок от очередного похотливого старика — и она закрыла бы кредит. Запах свободы был уже почти осязаем — как запах моря здесь, на Бали, — но он так же ускользал, как вода сквозь пальцы.

А потом появился Виктор. Его лицо врезалось в память — хищное, маслянистое, с холодными глазами, в которых не было ни капли жизни. Он не хотел её денег. Он хотел её — всю, целиком, с потрохами. И когда она отказалась, он начал давить — сначала намёками, потом угрозами, потом сломанными замками и окровавленными цветами на пороге её тёти. Эмма сжала сигарету так сильно, что та сломалась, посыпав пальцы пеплом. Она стряхнула его, не замечая, как обожгла кожу.

— Я здесь, чтобы выжить, — сказала она себе, глядя в тёмную воду. — Не чтобы жить. Я здесь, потому что бежать — единственное, что я умею хорошо.

Но взгляд её снова упал на Джейка. Его рука всё ещё искала её, судорожно сжимая простыню. Губы шевельнулись во сне, произнеся что-то бессвязное — может быть, её имя? Лена? Или просто бессмысленный звук? Она не знала. И не хотела знать.

 — Я уйду, — прошептала она ветру. — Я оставлю тебе записку. Ты прочитаешь её и забудешь. Потому что так устроены мужчины вроде тебя — они не помнят тех, кто ушёл. Они помнят только тех, кто остался.

Но даже произнося эти слова, она знала очему-то, что врёт. Джейк — не из тех. Он запомнит. Он будет искать. И от этой мысли внутри неё разрастался ледяной ужас — не за себя, а за него. Потому что если Виктор выйдет на след Джейка… Она не могла этого допустить. Она лучше сгинет сама, чем позволит его тени коснуться этого человека, который смотрел на неё так, будто она была не случайной попутчицей, а целым миром.

Она затушила окурок о подоконник, почувствовав, как обжигает пальцы. Ветер донёс запах жасмина и свежей листвы — пьянящий, обволакивающий, как обещание вечности. Но вечность закончится через несколько часов. Когда взойдёт солнце, она станет Эммой, той, которую преследуют тени. А Лена останется здесь, на этом острове, в этих простынях, в памяти одного мужчины.

Она сняла его рубашку и аккуратно повесила на спинку стула. Её собственное платье лежало там же — лёгкое, шёлковое, цвета заката, которое она купила в первой попавшейся лавке, когда приехала сюда, чтобы казаться другой. Она надела его, чувствуя, как холодная ткань касается кожи, и тут же потеряла то тепло, которое дарила его рубашка. Словно сняла доспехи.

Она подошла к столу, где лежал блокнот, и взяла ручку. Рука дрожала. Она написала коротко, сухо, без сантиментов: «Прощай. Ты был лучшим сном в моей жизни. Не ищи меня — это опасно для тебя. Лена».

Свернула записку, положила на подушку, рядом с его рукой. И замерла, глядя на него.

Тьма за окном начала редеть — небо заливалось густым синим, предвещая скорый рассвет. Она знала, что должна уйти до того, как первые лучи коснутся горизонта. Иначе она не уйдёт никогда.

Она поцеловала его в лоб — легко, как прикосновение мотылька, — и выскользнула за дверь, навстречу солёному ветру и неизбежности.

За её спиной, в бунгало, Джейк повернулся на бок, нащупал пустоту и застонал во сне. Его пальцы сжали бумагу, которую она оставила. Сжали — и разжали, уронив её на пол.

А волны продолжали бить о берег, ровно, неустанно, как само время.