Глава 3

Она проснулась оттого, что кто-то целовал её плечо — легко, как прикосновение мотылька. Эмма улыбнулась, ещё не открывая глаз, и потянулась к нему, чувствуя, как его рука обнимает её за талию, притягивая ближе. Пахло солью и жасмином — тот самый запах, который она запомнит навсегда.

— Доброе утро, крошка, — прошептал Джейк, и его голос был хриплым со сна, но таким тёплым, что у неё защемило в груди. — Сегодня у нас особенный день. Я хочу показать тебе место, которое ты не забудешь никогда.

Она приоткрыла глаза — его лицо было совсем близко, освещённое золотым утренним светом, просачивающимся сквозь бамбуковые жалюзи. Он улыбался, и в его янтарных глазах плясали солнечные зайчики.

— Остров Гили Мено, — сказал он, словно читая её мысли. — Это совсем рядом. Там нет машин, нет суеты. Только белый песок, черепахи и небо, которое ночью становится таким, будто можно достать рукой до звёзд.

— Звучит как сон, — выдохнула она, и внутри разлилась такая нежность, что она прижалась к нему всем телом, пряча лицо в его груди.

— Это не сон, — он поцеловал её в макушку. — Это реальность. Наша реальность.

Через час они уже сидели в маленькой лодке, которая, подпрыгивая на волнах, несла их к горизонту. Океан переливался всеми оттенками бирюзы — от нежно-голубого до глубокого сапфирового. Ветер играл с её волосами, разбрасывая их по плечам, и Джейк смотрел на неё с такой теплотой, что она чувствовала себя самой красивой женщиной на свете.

— Ты замерзаешь? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, накинул на неё свою льняную рубашку. Она снова пахла им — морем, солнцем и чем-то неуловимо родным.

— Я в порядке, — улыбнулась она, кутаясь в рубашку. — Намного лучше, чем в порядке.

Остров появился внезапно — зелёный, как изумруд, окаймлённый белой пеной прибоя. Они сошли на берег, и песок был таким мягким, что ноги утопали в нём по щиколотку. Джейк взял её за руку, и они пошли вдоль воды, где волны оставляли на песке кружево из пены.

Они плавали с черепахами — огромными, медлительными, которые проплывали совсем близко, заглядывая в глаза своими спокойными глазами, как будто хотели сказать что-то важное. Эмма смеялась, когда одна из них коснулась её ноги, и Джейк смеялся вместе с ней, и этот смех был самым настоящим, без фальши, без масок.

Потом они сидели в маленьком кафе на берегу, пили коктейли из кокосовых орехов, и он рассказывал о своих путешествиях, а она смотрела на него и не могла поверить, что всё это происходит с ней — с учительницей из Портленда, которая привыкла только бороться и считать каждый цент.

— Ты знаешь, — сказал он, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в лиловый и золотой, — я никогда не думал, что смогу быть таким счастливым. Просто быть, не планировать, не просчитывать. Рядом с тобой я забываю о времени.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Она чувствовала, как его сердце бьётся ровно и спокойно, и её собственное сердце отвечало ему в унисон. В этот момент она перестала быть Эммой, беглянкой с графиком на стене. Она была просто женщиной, которую любят.

Вечер опустился на остров, как бархатное одеяло. На пляже зажгли большой костёр — там собралась небольшая компания туристов и местных музыкантов. Языки пламени плясали в такт музыке, которую кто-то играл на гитаре. Люди сидели вокруг, передавали друг другу кружки с вином и пели — простые, душевные песни, которые звучали на разных языках, но все понимали их сердцем.

Эмма и Джейк присоединились к ним. Он сел на песок, а она устроилась между его ног, прислонившись спиной к его груди. Его руки обнимали её, и она чувствовала, как он вдыхает запах её волос. Вокруг смеялись, пели, и кто-то подал ей гитару, чтобы она спела.

— Я не умею, — засмеялась она, но Джейк шепнул на ухо:

— Спой ту, что в твоей душе. Я хочу услышать.

И она запела. Негромко, немного робко, но в её голосе было столько чувства, что все вокруг замолчали. Она пела о том, что боится потерять, о том, что мечтает, о доме, который так далеко, и о любви, которая пришла неожиданно. Джейк не сводил с неё глаз, и в его взгляде было столько восхищения, что у неё кружилась голова.

Когда она закончила, все захлопали, но она смотрела только на него. Он взял её за руку, притянул к себе и поцеловал — мягко, благоговейно, как целуют икону.

Потом зазвучала медленная мелодия — саксофон и гитара, грустная и прекрасная. Это была её любимая песня, та, под которую она когда-то танцевала одна в своей пустой квартире, мечтая о ком-то, кто будет держать её за руки. Она не говорила ему, что это её любимая песня, но он вдруг прошептал:

— Это твоя песня, правда? Я вижу по твоим глазам.

— Откуда ты знаешь? — удивилась она.

— Ты смотришь на неё, как на старого друга, — улыбнулся он. — Иди сюда.

Он поднялся, протянул ей руку, и они вышли на песчаную площадку у костра. Свет пламени падал на них мягким золотым светом, и они начали танцевать. Не отрываясь друг от друга, медленно, как будто время остановилось и больше не имело значения. Его руки лежали на её пояснице, её пальцы перебирали волосы на его затылке. Они двигались в такт, сливаясь в едином ритме, как две волны, которые встретились и больше не хотят расставаться.

Она чувствовала тепло его кожи, слышала биение его сердца, ощущала, как его дыхание смешивается с её дыханием. Внутри неё разливалось что-то огромное, светлое, что не имело названия, но что она понимала без слов. Это было чувство дома, которое она искала всю жизнь. Это было чувство безопасности, которое она потеряла, когда ушли родители. Это было чувство, что она не одна, что есть человек, который примет её любой — с её тайнами, страхами, ложью и надеждами.

— Джейк, — прошептала она, уткнувшись носом в его шею, и её голос дрожал от счастья. — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

— Он никогда не закончится, милая,  — ответил он, и его голос был таким же тихим и хриплым. — Я запомню его навсегда. Каждый миг. Каждое прикосновение.

Они танцевали, пока костёр не начал затухать, пока не погасли последние угли, и только звёзды над ними горели ярко, как тысячи свечей. Потом они легли на песок, глядя в небо, и она показывала ему созвездия, которые знала с детства. Она рассказывала о своей любимой квартире, о книгах, о том, как мечтает когда-нибудь открыть танцевальную студию для детей. Она почти не лгала — только умалчивала о том, как зарабатывает деньги. И это умалчивание было её единственной защитой.

— Ты такая светлая, — сказал он, повернувшись к ней, и его глаза отражали звёзды. — Знаешь, когда я смотрю на тебя, я забываю, что был на войне. Я забываю, что мир жесток. Ты делаешь его лучше.

— Я не светлая, — тихо ответила она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я просто хочу быть такой. Рядом с тобой.

Он поцеловал её, и поцелуй был долгим, сладким, как мёд. И она знала, что этот день останется с ней навсегда. Даже когда она вернётся в свой серый Портленд, даже когда ей придётся снова бежать и прятаться, этот вечер у костра будет гореть в её душе, как тот самый огонь, который согревал их сейчас.

Утром они вернулись на Бали, держась за руки, и их сердца бились в унисон. Они не знали, что за ними наблюдают. Им казалось, что весь мир принадлежит им — океан, небо, ветер, остров. Им казалось, что счастье возможно. И это было самое опасное чувство — потому что оно делало удар Виктора ещё более сокрушительным, когда он нанесёт его через несколько дней.

 …

Она спала. Но сон был не тёплым и ласковым, как объятия Джейка, — он пришёл липкий, тягучий, как смола. Сначала была только тьма — такая густая, что её можно было резать ножом. Она стояла босиком на холодном полу, и ноги покрывались мурашками. Где-то капала вода — ровно, монотонно, как секундомер, отсчитывающий последние минуты.

Эмма хотела сделать шаг, но ноги не слушались. Тело казалось чужим, налитым свинцом. Она попыталась крикнуть — но голос пропал, застрял в горле колючим комом. Только сердце билось где-то в висках, гулко, отчаянно, как птица о клетку.

И тогда она почувствовала запах. Тяжёлый, терпкий, до тошноты знакомый — запах дорогого одеколона, смешанного с потом и табаком. Запах Виктора. Он проникал в ноздри, заполнял лёгкие, оседал на коже липкой плёнкой. Она зажмурилась, пытаясь прогнать его, но он становился только сильнее, гуще, как будто кто-то стоял совсем рядом и дышал ей в затылок.

А потом она увидела тень. В дальнем конце комнаты, там, где тьма сгущалась в угол, стояла мужская фигура. Высокая, неподвижная, как статуя. Эмма не видела лица, но знала — это он. Он просто стоял и смотрел на неё, не двигаясь, не дыша. И в этом безмолвии было больше ужаса, чем в любом крике.

Она хотела побежать, но ноги приросли к полу. Хотела закричать, но губы онемели. Страх поднимался откуда-то из живота, разливался по груди, сдавливал горло, накрывал её, как тяжёлое влажное одеяло, из-под которого нельзя выбраться. Она чувствовала, как он проникает в каждую клеточку, как сворачивается внутри неё ледяным клубком. Ей казалось, что она задыхается, что воздух стал вязким, как патока.

Фигура в углу качнулась. Сделала шаг. Медленный, крадущийся, как у хищника, который знает, что жертва никуда не денется. И в этот момент Эмма поняла — он приближается, и когда он дойдёт до неё, случится что-то непоправимое.

Она рванулась, из последних сил, и...

...проснулась от пронзительного, злого трезвона будильника.

Сердце колотилось где-то в горле, лоб был влажным от пота, а в ушах всё ещё звучала та капающая вода. Она села на кровати, хватая ртом воздух, и комната медленно возвращалась к ней — стопка тетрадей, пустая кружка, серый свет за окном. Но запах одеколона всё ещё витал в воздухе, призрачный, обманчивый. Или ей только казалось.

Голова раскалывалась так, будто внутри неё поселился маленький молотобоец. Каждый удар пульса отзывался в висках острой болью. Эмма застонала, растирая лицо ладонями. Тело было напряжено до предела, мышцы ныли, как после долгой бессонной ночи — хотя она спала. Сон, тот самый, был таким реальным, таким осязаемым, что она почти чувствовала на коже прикосновение чужого взгляда. «Это был просто сон, — сказала она себе, но голос в голове звучал неубедительно. — Просто сон. Виктор не может быть здесь. Он не проникнет в мои сны».

Но запах... запах остался.

Она с трудом поднялась, шатаясь, добралась до ванной и включила воду. Холодную. На полную. Струи ударили по телу, обжигая ледяным шоком, вырывая из остатков кошмара. Она стояла под ними, дрожа, обхватив себя руками, и смотрела, как вода стекает по кафелю, унося с собой липкий страх. Голова понемногу отпускала, боль отступала, но внутри остался осадок — тяжёлый, как свинец.

Она выключила воду, закуталась в полотенце и подошла к зеркалу. Оттуда смотрела бледная женщина с кругами под глазами и испуганным взглядом. — Ты в порядке, — прошептала она своему отражению. — Ты в порядке. Это был просто сон.

Но отражение молчало, и в его глазах застыл тот самый страх, который она пыталась прогнать.

Через час она уже стояла в маленькой кофейне на углу, забирая свой обычный чёрный кофе без сахара. Утро было прохладным, но солнечным — редкая удача для Портленда. Она уже почти вышла, как вдруг, открывая дверь, задела плечом мужчину, который входил внутрь. Она обернулась, чтобы извиниться, и сердце пропустило удар.

Тёмные волосы. Широкие плечи. Высокий рост. Та же линия челюсти, тот же разворот головы.

— Простите, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я не...

Но мужчина обернулся, и она увидела его лицо. Нет. Это был не он. Глаза — другие, серые, холодные, без той янтарной теплоты, которая снилась ей каждую ночь. Нос — чуть более тонкий. Губы — сжатые в вежливой улыбке, но без той мягкой улыбки Джейка. Просто похожий. Очень похожий. Но не он.

— Всё в порядке, — сказал мужчина, и его голос был чуть выше, суше. Он кивнул и прошёл мимо.

А она осталась стоять, прижимая к груди стаканчик с кофе, и чувствовала, как внутри всё обрывается и собирается заново. «Это не он, — повторяла она, как мантру. — Это не он. Ты просто помешалась. Ты видишь его повсюду».

Но запах... запах его одеколона, который она уловила на мгновение, когда они столкнулись, снова показался ей знакомым. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вышла на улицу.

Погода и правда была необычной. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, заливая улицы мягким светом, и даже привычная серость Портленда казалась не такой унылой. Деревья уже начали распускаться, воздух пах влажной землёй и первой зеленью. Эмма решила не брать автобус — ноги сами понесли её по набережной, мимо кофеен, книжных магазинов и парков, где уже играли дети.

Она любила этот город, несмотря на его вечную хмурость. Здесь пахло книгами, мелом и кофе. Здесь она построила свою жизнь — маленькую, трудную, но свою. И сейчас, шагая по мокрому асфальту, вдыхая свежий воздух, она чувствовала, как сон постепенно отпускает её, как страх уступает место привычной рутине. Рутина — это её спасение. В рутине она знает, что делать: преподавать, проверять тетради, улыбаться ученикам, забывая о том, кто она такая по ночам.

Школа встретила её шумом. Коридоры гудели, как улей, дети сновали между классами, и этот хаос был таким родным, что она невольно улыбнулась. Запах мела, бумаги, обедов и детского пота — всё это было частью её настоящей жизни, той, которая не требовала масок.

— Мисс Уилсон! — закричал Томми, — А мы сегодня будем читать Шекспира? Я выучил монолог!

— Обязательно, — она погладила его по голове. — Но сначала разберём ваши домашние задания. И, Томми, я верю, ты выучил.

Он гордо выпрямился, и она почувствовала, как тепло разливается в груди. Эти дети — её отдушина, её якорь. Они не знают о двойной жизни, о клубе, о Викторе. Они видят в ней только учительницу, которая любит литературу, которая умеет увлечь их историями о принцах и призраках. И это обожание, такое чистое и бескорыстное, напоминало ей о том, ради чего она держится.

Урок пролетел незаметно. Она рассказывала о «Ромео и Джульетте», о любви, которая сильнее смерти, и сама верила в каждое слово. Дети слушали с открытыми ртами, и их глаза горели искренним интересом. Она видела, как они впитывают её страсть, как их воображение рисует средневековую Верону, и в этот момент она чувствовала себя настоящей — той, кем хотела бы быть всегда.

— А вы верите в настоящую любовь, мисс Уилсон? — спросила робкая девочка Сара, и Эмма задумалась.

Она вспомнила Бали, океан, костёр, его руки на своей талии. Она вспомнила его голос, который шептал ей на ухо: «Ты такая светлая». И она сказала:

— Да, Сара. Я верю. Потому что если не верить, то зачем всё остальное?

Она улыбнулась, пряча за улыбкой слёзы, которые снова готовы были пролиться. Она знала: она не имеет права верить в это чувство, потому что оно сделает её уязвимой. Но отрицать его она больше не могла.

После уроков она сидела в учительской, заполняя журналы, и чувствовала, как внутри неё борются два мира — тот, где она учительница Эмма, и тот, где она танцовщица Nova. И впервые за долгое время она подумала, что, возможно, эти миры могут встретиться. Что, возможно, она заслуживает счастья. Что, возможно, Джейк — не просто сон, который нельзя трогать.

Вечер опустился на Портленд, как тяжёлое бархатное одеяло. За окном уже стемнело, фонари зажгли свои жёлтые глаза, и дождь снова начал моросить — мелкий, нудный, как нескончаемая жалоба. Эмма сидела за кухонным столом, склонившись над стопкой тетрадей. Красная ручка мелькала в её пальцах, оставляя на полях замечания: «молодец», «читай внимательнее», «отличная мысль, но развивай её». Дети писали сочинения на тему «Что такое счастье?», и она с улыбкой читала их наивные, но искренние строки.

Она любила эту работу. Любила этот тихий вечерний час, когда можно было остаться наедине с собой, с мыслями, с книгами. Только голова всё ещё слегка гудела после того странного сна, а в груди затаилась тревога, которую она не могла объяснить.

Она взяла следующую тетрадь, и в этот момент раздался звонок.

Резкий, требовательный, не похожий на обычный дверной звонок — скорее, на удар, который пронзил тишину. Эмма вздрогнула, и ручка выскользнула из пальцев, упав на пол. Сердце забилось быстрее. Она подняла голову, вслушиваясь. Тишина. Только дождь за окном.

Звонок повторился — на этот раз громче, настойчивее, с той же пугающей монотонностью. Эмма медленно встала, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Она подошла к двери, остановилась, прислушиваясь. За дверью было тихо — даже дыхания не слышно. Она прижалась глазом к глазку.

Никого.

Только тёмный коридор, тусклый свет, и тень от перил на стене. Пусто.

— Кто там? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая страх.

Молчание. Только шум дождя и гулкий стук собственного сердца. Эмма взялась за ручку, замерла на мгновение, но приоткрыла дверь — и на коврике увидела коробку. Аккуратную, перевязанную чёрной лентой. Ни записки, ни имени. Только коробка — тяжёлая, словно в ней лежало что-то весомое.

Она оглянулась по сторонам — пусто. Подняла коробку, закрыла дверь и, задвинув все замки, поставила её на стол. Развязала ленту, приподняла крышку и заглянула внутрь.

Внутри лежали её серьги. Маленькие жемчужные, с золотым замком — те самые, которые ей подарила мама. Она носила их каждый день много лет, пока не потеряла несколько месяцев назад. Думала, что обронила где-то в городе. Перерыла всю квартиру, но так и не нашла. С тех пор прошло полгода, и она уже смирилась с потерей.

Но теперь они лежали перед ней. На бархатной подушке. Чистые, блестящие, как будто их только что отполировали.

Рядом с серьгами лежала записка — на той же плотной бумаге, аккуратным каллиграфическим почерком:

«Ты потеряла их в клубе, когда убегала от меня в тот вечер. Я хранил их всё это время. Я был ближе, чем ты думаешь. Твоя тётя в порядке, не волнуйся. Но её адрес у меня теперь тоже есть. Завтра, 8 вечера, в клубе. Придёшь — и никто не пострадает. Я жду тебя, моя звёздочка».

Эмма сжала записку в кулаке так, что бумага смялась и порвалась у краёв. Её руки дрожали, а перед глазами всё поплыло. Она смотрела на серьги, и внутри неё поднималась такая ярость, такой животный страх, что она не могла дышать.

— Сволочь! Он был в клубе. Он подобрал их, когда я убегала. Он всё это время хранил их. Он ждал. И теперь он знает адрес тёти.

Она швырнула коробку на пол, и серьги со звоном покатились по паркету. Закатились под шкаф, потерявшись в темноте. Но Эмма даже не заметила. Она стояла, вцепившись в край стола, и смотрела в одну точку пустым взглядом, а внутри неё бушевал ураган.

— Как ты смеешь, — прошептала она, и голос сорвался на крик. — Как ты смеешь трогать тётю! Как ты смеешь!

Она с силой ударила кулаком по столу, и тетради посыпались на пол, красная ручка укатилась под стул. Боль в костяшках была почти приятной — она отвлекала от той ледяной пустоты, что разрасталась в груди.

А потом она сорвалась. Схватила телефон, набрала номер тёти — один гудок, второй, третий. Трубку сняли:

— Алло? Эмма, что случилось?

Голос тёти был сонным, но мягким, таким родным. Эмма выдохнула, чувствуя, как страх отступает, уступая место облегчению.

— Ничего, тётя, — соврала она, заставляя голос звучать ровно. — Просто хотела услышать твой голос.

— Милая, ты вся в бегах, уже одиннадцать ночи. С тобой всё хорошо?

— Всё хорошо, — ответила Эмма, и это «всё хорошо» было самой большой ложью в её жизни. — Сладких снов.

Она положила трубку и закрыла глаза. Слёзы душили её, но она не позволяла им пролиться. Ей нужно было собраться. Придумать план. Но мыслей не было — только чёрная пустота и одна-единственная фраза: «Завтра, 8 вечера».

Она посмотрела на часы. 23:15. У неё было меньше суток, чтобы решить, что делать. Сдаться Виктору? Или найти другой способ защитить себя и близких?

И тогда она вспомнила о Джейке. Его руки, его голос, его слова: «Я был морпехом. Я знаю, как убивать врагов». Но она не хотела втягивать его в эту грязь. Не хотела, чтобы он увидел её такой — сломленной, испуганной, загнанной в угол. Но другого выхода не было.

Она закуталась в плед, села на пол, прижав колени к груди, и стала ждать. Ждать, когда страх перестанет душить. Ждать, когда она сможет принять решение. Ждать, когда утро принесёт хоть какой-то свет.

За окном шумел дождь, и в этом шуме ей слышался его голос — голос Виктора, который шептал: «Я жду тебя, моя звёздочка».

…

 Она знала, что это сон. С самого начала, когда песок коснулся её босых ног — тёплый, ещё хранящий дневное солнце, а ветер принёс запах соли и жасмина. Знакомый, родной, до боли любимый запах — тот самый, что остался на его рубашке, которую она так и не вернула. Но она позволила себе поверить в эту иллюзию, потому что здесь, во сне, не было страха. Не было Виктора. Не было кредита. Не было двойной жизни. Был только океан, бесконечный, как их чувства, и он, идущий рядом.

Она шла по кромке воды, и волны накатывали на её ступни, оставляя влажные следы. Джейк шёл рядом — его рука лежала на её пояснице, лёгкая, но ощутимая, и от его ладони исходило такое тепло, что оно проникало через тонкую ткань платья, согревая её до самых костей. Она чувствовала каждый его шаг, слышала его дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который не знает, что такое война. Или просто научился не показывать её.

— Ты знаешь, — сказал он, не глядя на неё, а всматриваясь в горизонт, где небо целовалось с океаном, — я не думал, что такое бывает. Чтобы встречаешь человека, и мир перестаёт быть прежним. Я смотрел на тебя в тот вечер в баре и подумал: «Она — не отсюда. Она из какой-то другой жизни». И оказался прав.

Она улыбнулась, пряча лицо в его плечо. Его кожа пахла морем и солнцем, и этот запах был как обещание вечности.

— Ты просто романтик, — прошептала она, и он засмеялся тем смехом, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

— Может быть, — он остановился и повернулся к ней. Его глаза — янтарные, тёплые, как расплавленный мёд, — смотрели на неё так, будто она была центром вселенной. Он взял её лицо в ладони, большие, шершавые, такие мужские, и провёл большим пальцем по её скуле, мягко, почти благоговейно. — Но я не могу представить свою жизнь без тебя, Лена. Какая бы ты ни была — я хочу быть с тобой. Всегда. Я хочу, чтобы ты стала моей. Не на неделю, не на месяц. Навсегда.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она потянулась к нему, и их губы встретились — мягко, сладко, как в первый раз. Его руки обвили её талию, прижимая к себе, и она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её, как он растворяется в этом поцелуе, как она сама тонет в нём, забывая, где сон, а где явь. Его пальцы перебирали её волосы, разглаживая пряди, спутанные ветром, и это прикосновение было таким нежным, таким интимным, что у неё перехватывало дыхание.

Они стояли на берегу, обнявшись, и океан шумел для них, и время остановилось, и казалось, что этот миг будет длиться вечность. Она чувствовала его тело, его тепло, его силу, и впервые в жизни ей было спокойно. Впервые она не боялась будущего.

А потом — выстрел.

Он не был громким. Приглушённым, как хлопок, который где-то далеко. Но она услышала его, потому что он пронзил тишину, как лезвие. И в тот же миг Джейк вздрогнул, его руки разжались, и он начал падать — медленно, как во сне, как дерево, которое подрубили под корень. Его глаза ещё смотрели на неё, но в них уже не было жизни, только удивление, которое застыло в зрачках навсегда.

Она попыталась закричать, но голос пропал. Она попыталась схватить его, удержать, но он ускользал, падал на мокрый песок, и кровь расплывалась вокруг него тёмным пятном, смешиваясь с водой. Она встала на колени, прижимая его к себе, чувствуя, как его тело становится холодным и тяжёлым, как страх накрывает её с головой, и в ушах звенит её собственный крик, который никогда не вырвется наружу.

И тогда она увидела его. Фигуру в чёрном, стоящую на скале, с дымящимся стволом в руке. Виктор. Он улыбался, и в его улыбке не было ничего человеческого.

— Ты всегда будешь моей, — сказал он, и его голос эхом разнёсся над водой. — Даже во сне.

Она открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался только хрип, и она проснулась от собственного беззвучного вопля.

...В комнате было темно, только серый предрассветный свет пробивался сквозь щель в занавесках. Сердце колотилось где-то в горле, всё тело дрожало, а на лбу выступил холодный пот. Она сидела на кровати, хватая ртом воздух, и комната медленно возвращалась к ней — стопка тетрадей на столе, пустая кружка, знакомые очертания стула. Но перед глазами всё ещё был тот берег, его тело, кровь, и запах, от которого её тошнило.

Она провела рукой по лицу — мокрому, липкому, и пальцы дрожали так сильно, что она не могла их унять.

«Это был сон, — повторяла она про себя, как мантру. — Это был просто сон. С ним всё в порядке. Он жив. Он в Лос-Анджелесе. Он в безопасности».

Но голос внутри шептал: «А если нет? А если это предупреждение?».

Она перевела взгляд на будильник.

9:17.

— О, нет, нет, нет!

Она сорвалась с кровати, спутавшись в простыне, и ноги подкосились, когда она встала на пол. Голова кружилась, тело ломило, как после многодневной лихорадки. Первый урок начинался в девять пятнадцать! Она проспала — будильник, который она ставила каждый вечер, молчал. Она не слышала его, потому что была в том сне, где её мир рушился на части.

Она металась по комнате, как загнанная птица, натягивая джинсы, рубашку, застёгивая пуговицы трясущимися пальцами. Пуговицы не слушались, скользили, она чуть не порвала ткань, но в конце концов справилась. Волосы были растрёпаны, лицо бледное, а в глазах до сих пор стоял тот ужас, от которого кружилась голова.

Она влетела в ванную, плеснула в лицо холодной водой, но тени под глазами никуда не делись. В зеркале на неё смотрела чужая женщина — сломленная, запуганная, с дрожащими губами и безумным взглядом. Она провела пальцами по влажным волосам, пытаясь уложить их, но они рассыпались, непослушные, как её мысли.

«Соберись, — приказала она себе, вглядываясь в своё отражение. — Ты учительница. У тебя урок. Дети ждут. Ты не имеешь права их подводить».

Но отражение молчало, и в его глазах был страх, который невозможно было спрятать.

Она схватила сумку, запихнула в неё тетради, ключи, телефон, и выбежала из квартиры, даже не закрыв дверь как следует. На бегу она натягивала пиджак, спотыкаясь о собственные ноги. Лифт, как назло, ехал слишком медленно, и она сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Свежий воздух ударил в лицо, холодный, влажный, пахнущий дождём и мокрым асфальтом. Небо было серым, но дождь уже перестал, оставляя после себя только лужи и мокрые листья. Она побежала к автобусной остановке, но ноги не слушались, дрожали, и она чувствовала, как каждая клетка её тела кричит от усталости и страха.

«Я не могу потерять его, — стучало в висках. — Я не могу. Не сейчас. Не после всего».

Она влетела в школу за пять минут до звонка, и вахтёрша удивлённо посмотрела на неё.

— Мисс Уилсон, вы сегодня рано! — спросила она с иронией, потому что обычно Эмма приходила за полчаса до уроков.

— Проспала, — выдохнула она, пробегая мимо. — Извините.

Коридор гудел голосами, дети носились, смеялись, и этот шум, такой живой, такой обычный, был как бальзам на её растрескавшуюся душу. Она влетела в кабинет, бросила сумку на стол, и в этот момент прозвенел звонок.

В класс вбежали ученики — шумные, весёлые, с рюкзаками и улыбками. Они сели за парты, и Эмма сделала глубокий вдох, заставляя себя улыбнуться той улыбкой, которую они ждали.

— Доброе утро, ребята, — сказала она, и голос её прозвучал почти ровно. — Сегодня мы продолжаем нашу тему...

Она говорила, объясняла, проверяла, но мысли были где-то далеко. На том берегу, где песок был мокрым от крови, а его глаза смотрели на неё в последний раз. И она знала, что сегодня вечером ей предстоит встретиться с Виктором. Чтобы спасти его.Чтобы он никогда не упал на песок. Никогда.

Вечер. Она шла медленно, почти не касаясь ногами мокрого асфальта. Каждый шаг давался с трудом, как будто она брела по дну океана, сквозь толщу воды, которая давила на грудь, мешая дышать. Последний звонок прозвенел, и школьный коридор опустел, дети разбежались по домам, оставляя после себя только эхо смеха и запах мела. Она закрыла дверь кабинета, прижалась лбом к холодной древесине и позволила себе выдохнуть. Но выдох этот был тяжёлым, рваным, как будто вместе с воздухом из неё выходила сама жизнь.

Она знала, что ждёт её вечером. Восемь часов. Клуб «The Velvet Rope». Виктор. Та тёмная, маслянистая фигура, которая преследовала её в каждом сне, в каждом вздохе, в каждой тени за спиной. Она не хотела идти. Всё её существо кричало: «Беги, прячься, исчезни!» Но она знала, что если не придёт, Виктор выполнит свою угрозу. Он найдет тётю. Он найдёт Джейка. Он найдёт её учеников. И тогда она не простит себе этого никогда.

Она вышла из школы, не глядя по сторонам. Ноги несли её сами, по привычному маршруту, мимо знакомых домов, мимо той самой кофейни, где она часто покупала чёрный кофе. Она шла, глядя в одну точку перед собой, и мысли её были далеко — на том самом берегу, где песок был тёплым, а его руки обнимали её, и она чувствовала себя живой. Каким далёким казался тот мир сейчас. Каким невозможным.

«Я не увижу его больше, — думала она, и эта мысль разъедала её изнутри, как кислота. — Я никогда не скажу ему правду. Никогда не расскажу, кто я на самом деле. Он останется с той Леной, которую я придумала. А я исчезну, как тень, и он даже не вспомнит моего настоящего имени».

Она шла, не замечая, как мир вокруг неё замирает. Как светофор переключается с зелёного на красный, как машины останавливаются на перекрёстках, как прохожие обходят её, косясь на бледное лицо с остекленевшими глазами. Она не видела ничего, кроме того берега и его лица.

И в этот момент — резкий, пронзительный звук, который вырвал её из оцепенения. Крик тормозов. Противный, визгливый, как скрежет металла о металл. Она обернулась слишком поздно. Яркий свет фар ударил в глаза, ослепил, и мир сузился до одного-единственного пятна — чёрная, стремительная масса, которая мчалась прямо на неё.

Эмма застыла. Тело перестало слушаться, ноги приросли к асфальту, словно их прибили гвоздями. Она смотрела на приближающуюся машину, и в голове не было ни страха, ни паники. Только пустота. Странная, тихая, почти успокаивающая пустота.

«Может быть, это конец, — подумала она. — Может быть, именно так всё и должно закончиться. Под колёсами чужой машины, в сером городе, где я так и не стала собой. Не буду мучиться, не буду бояться, не буду больше никому лгать. Всё закончится здесь. Сейчас».