Часть 1. Кодекс бегляцов

Запретная зона 

«Мы сбегали не от родителей. Мы сбегали к себе — настоящим. Пока это было возможно».

Если бы меня тогда спросили, кто я, я бы, наверное, растерялась. Взгляд бы убежал в сторону, пальцы непроизвольно сжали край рукава. А потом, выдав что-нибудь заученное и не вызывающее про учащуюся без особого энтузиазма студентку и дочь, которая старается не расстраивать маму… Это была бы ложь. Настоящая я не жила в душных комнатах с обоями в цветочек. Настоящая я рождалась в бархатных объятиях летних ночей, когда за тобой по пятам мог идти не просто родительский окрик, а настоящий полицейский патруль с фонарями и рацией. Тот год подарил нам комендантский час. Местные власти решили «навести порядок» и объявили молодежь источником проблем. Комендантский час ввели под предлогом «борьбы с хулиганством и несанкционированными сборищами». Словно по мановению волшебной палочки, наш сонный городок превратился в подобие военного положения, где мы, подростки, стали партизанами. И эта дурацкая, нелепая мера подарила всем нам то, чего так отчаянно не хватало, — чистый, неразбавленный, хлопающий в голову адреналин.

Мама давно спала. Я лежала на кровати, притворяясь спящей, и слушала, как в соседней комнате за стеной ровно и мерно постукивают старые часы с кукушкой. Каждый удар отзывался в висках. Каждый удар был шагом к полуночи. Сегодня было особенно невыносимо: мама опять говорила о моем будущем, о том, как важно получить диплом и выйти замуж. Ее слова висели в воздухе комнаты, как тяжелые портьеры. Воздух в комнате был спертым и неподвижным, пах пылью и остывшим ужином. Я ненавидела эту духоту. Ненавидела эти часы. Ненавидела тишину, которая давила на уши, словно вата.

Я встала и подошла к окну. Оно было старым, деревянным, с щелью, в которую задувало зимой. Я откинула шпингалет и распахнула его настежь. Ночь ворвалась в комнату — теплая, живая, бархатная. Она пахла не пылью, а цветущей где-то вдали сирени, накаленным за день асфальтом и тайной. Где-то далеко, на соседней улице, проехала машина, и на секунду ее фары выхватили из мрака спящие гаражи.

Я задернула окно плотной шторой и включила настольную лампу. Свет упал на стол, заваленный конспектами, которые я не могла заставить себя читать. Графический дизайн. Сухие параграфы, определяющие жизнь взрослых. Я с отвращением отшвырнула папку с бумагами. Под ней лежала пачка сигарет «Чапман», аккуратно заправленная в открытую пачку от моих «легких». Я ухмыльнулась. Взрослые и их правила. Не курить до восемнадцати. Не гулять после одиннадцати. Целая жизнь по инструкции.

Ровно в половине второго я начала действовать. Движения были выверенными, отточенными за месяцы практики. Сначала — толстовка с капюшоном, темная, немаркая. Потом — старые кеды на шнурках, которые всегда лежат в тумбе, их пропажу никто не заметит, как и мою. Я прислушалась. За стеной — храп. Мама уснула. Я, как тень, скользнула на кухню. Холодильник гудел, как уставший зверь. Дверца родительского бара — маленького шкафчика с сокровищами — была не заперта. «Они даже не проверяют», — с презрением подумала я, засовывая в карман толстовки холодную бутылку дешевого игристого, купленного мамой на чей-то юбилей.

Окно на кухне, выходящее в палисадник, открывалось бесшумно. Я перемахнула через подоконник и приземлилась на мягкую землю. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Это был не просто страх. Это была гремучая смесь страха и восторга. Быть пойманной сейчас означало не просто выговор. Это означало позор, звонок участковому, разочарование в глазах матери, которое я видела слишком часто. Но именно эта цена делала побег таким сладким.

Двор был пуст. Фонарь на столбе мигал, словно подмигивая мне. Я прижалась к шершавой стене гаража и замерла. Где-то в двух кварталах от нас проезжал патруль. Я знала их маршрут. Я изучала его, как отличник изучает карту перед экзаменом.

Ровно в два ночи из-за угла соседнего дома выплыла тень. Не высокая, стремительная, с взъерошенными черными волосами. Ася. Моя Ася.

В ее руках болтался такой же подозрительный пакет, а на лице, освещенном бледным светом луны, расцветала та самая, знакомая до слез, ухмылка преступницы. В ее кармане отчетливо угадывался прямоугольник пачки сигарет.

— Привет, затворница, — прошептала она, подходя так близко, что я почувствовала запах ее духов, она пахла весенним букетом цветов.

—  Привет, хулиганка, — выдохнула я в ответ.

—  Патруля на Советской видели, — ее глаза блестели, как у кошки. — Двое, с рацией. Побежали через гаражи, это безопаснее. Готова к настоящему побегу? Или вернешься к своему графическому дизайну?

Ее слова были вызовом. И я этот вызов приняла. Мы не сказали больше ни слова. Мы растворились в темноте.

Путь через гаражи был нашим секретным оружием, нашей подземной железной дорогой, спрятанной от глаз патрулей и спящего города. Он начинался за ржавым забором с дырой, прикрытой сломанной панелью от того же гаража — наш скрипучий портал в иное измерение.

Как только мы пролезли внутрь, мир изменился. Снаружи был лишь ночной ветерок, а здесь повис тяжелый, спертый воздух, пахнущий остывшим металлом, бензином и пылью, которую здесь не тревожили годами. Луна, наша союзница, сюда почти не заглядывала, пробиваясь редкими бледными лучами через щели в покосившихся кровлях и запыленные стеклянные блоки в стенах, лежащие на земле рваные прямоугольники света.

Мы не бежали. Здесь передвигались иначе — короткими перебежками от одного островка тени к другому, замирая и прислушиваясь к гулкому эху наших же шагов. Гаражи стояли приземистыми бетонными коробками, похожими на склепы. Одни были крепко заперты на амбарные замки, ржавые и неподъемные. Другие сияли пустотами выломанных дверей, и из них тянуло могильным холодом и запахом плесени.

— Стой, — Ася резко схватила меня за локоть, вжавшись в темный проем.

Мы замерли, слившись со стеной. Сердце колотилось где-то в висках, выстукивая сумасшедший ритм. Где-то на параллельной улице с ревом проехала машина, и на секунду ее фазы, отразившись от жестяной вывески, метнули в наш проулок косой луч света. Он скользнул по ржавому кузову разобранного «Жигуленка», по горке пустых бутылок и ослепительно белой кошачьей морде, сверкнувшей нам своими фосфоресцирующими глазами. Кот фыркнул и исчез в темноте.

— Нервы, — выдохнула Ася, и ее ухмылку было слышно даже в шепоте. — Всего лишь кот.

Мы двинулись дальше. Под ногами хрустел битый кирпич и стекло. Я помнила каждый поворот, каждую яму, каждый опасный участок. Вот гараж с воющей дверью — ее нельзя задевать, звук слышно за квартал. Вот лужа с машинным маслом, в которой вечно лежало отражение клочка неба — нужно обходить, чтобы не испачкать кеды и не оставить следов.

— Помнишь, как мы в первый раз тут заблудились? — прошептала я, перескакивая через сломанный велосипед.

Ася тихо хихикнула:

— И чуть не поседели, когда какой-то мужик вышел из своего гаража с монтировкой. Думали, все, каюк.

— А мы просто неправильно свернули, — улыбнулась я. — Надо было не налево, а между этими двумя синими.

Это был наш лабиринт. Наш страх быть пойманными. Наша нить из выученных наизусть ориентиров. Каждый граффити на стене, каждый прикрученный к двери смешной значок был для нас своим дорожным знаком.

Мы шли, и время внутри этого лабиринта текло иначе. Оно замедлялось, растягиваясь в густой, тяжелой темноте, и ускорялось вновь, когда вдали снова возникал знакомый шум патрульной машины. Адреналин был тут не взрывным, как на карьере, а тлеющим, постоянным. Он был вкусом на языке — металлическим и острым. Он заставлял кожу под толстовкой покрываться мурашками, а слух обостряться до звериной чуткости.

И вот, после очередного поворота, лабиринт закончился. Впереди, за последним рядом гаражей, зияла черная пустота и чуть серела гладь воды. Воздух снова стал свежим, и пахнуть полынью.

Мы вышли на другом конце района, у самого края карьера, в самом безлюдном его месте. Я обернулась. Лабиринт из ржавого бетона стоял сзади темной, неровной стеной, храня нашу тайну.

— Приехали, — сказала Ася, и в ее голосе прорвалось торжество. — Ни один мент нас никогда тут не найдет.

Она была права. Они искали нас на асфальтированных улицах, под фонарями. Они не знали, что настоящая, другая жизнь города течет здесь, в царстве ржавчины, теней и вечной, непроглядной темноты. Мы были не просто преступницами, мы были невидимками, призраками, похитившими самих себя из-под носа у целого города.

Карьер встретил нас абсолютной, оглушительной тишиной и черной гладью воды. Луна отражалась в ней, как выцветшая монета.

Мы добрались до нашего места — старого, выброшенного на берег бетонного козырька, оставшегося от какой-то давней стройки. Он был нашим троном, нашей крепостью. Ася с торжеством расстелила на нем плед из дома, старый, вязанный крючком плед, пахнущий бабушкиным шкафом.

Начался наш священный ритуал.

Первой всегда была моя бутылка. Я с церемонным видом подала ей свое дешевое игристое. Ася, скривившись, с силой ударила по дну ладонью, и пробка с тихим вздохом отлетела, утонув в темной воде.

— От аристократки, — провозгласила она, передавая бутылку мне.

Я сделала первый глоток. Газированная кислятина щипала язык и горло, но было в этом что-то праздничное, запретное. Потом настала очередь ее вина — сладкого, липкого, с дурацкой этикеткой, изображавшей идиллический замок.

— А это — для простого народа, который только что ушел от погони, — с пафосом добавила она, отпивая и заедая куском шоколада «Аленка».

Мы сидели, прижавшись плечами, передавая бутылки туда-обратно, и смотрели на черную гладь воды. Первые пятнадцать минут говорила только Ася — срывала душу, вываливая клубки сплетен, как разноцветные нитки.

— Представляешь, Светка с нашего квартала? — начала она, и я уже знала, что сейчас будет нечто. — Ты же знаешь, она всегда строила из себя недотрогу, «я жду принца». А вчера выяснилось, что она все лето тайно встречается с тем типом, что в гаражах шины меняет! Тому, у которого тату дракона на всей спине и «Жигули» шестерка, перекрашенная в ядовито-зеленый!

Я фыркнула, и вино чуть не пошло носом.

— Не может быть! А ее «принц»?

— А ее «принц» — это и есть он! — торжествующе закончила Ася. — Она всем говорила, что он «менеджер в автосалоне». А он просто менеджер по продаже б/у покрышек в соседнем ряду! Романтика, блядь!

Мы смеялись до слез, и этот смех был очищением. Мы смеялись над тем, как люди приукрашивают правду, чтобы казаться лучше. Я еще не знала, что бывают лжи, которые не приукрашивают, а просто подменяют все. И говорят их с таким лицом, что веришь, даже зная, что в руках у собеседника — грязный стакан.

Этот смех смывал с нас шелуху дня, лицемерие взрослых, всю ту ложь, что копилась вокруг. Но когда смех стих, наступила та самая, настоящая пауза. Та, после которой говорят только правду. Мы были уверены, что знаем друг друга до самых глубин. Но даже тогда, в этой ночи, в наших разговорах были вещи, которые мы недоговаривали. Маленькие тайны, которые потом вырастут в стены между нами

Ася отставила бутылку и обняла колени.

— А знаешь, чего я боюсь больше всего? — ее голос стал тише и серьезнее. — Стать как моя мать. Сидеть у окна и смотреть, как жизнь проходит мимо. Ныть, что все не сложилось, и винить во всем папу, который свалил и испортил ей жизнь. Стать профессиональной жертвой.

Ее слова повисли в ночном воздухе. Они были настолько честными, что стало больно. Я до сих пор помню как ей приходилось тяжело дома, ее отца. После последнего урока, ей запрещали даже просто во дворе погулять, или как она защищала маму от отца, в момент когда они ругали, она встала под удар вместо нее. Тогда ее отец был на гране пика и чуть ли не сильной держал невинную женщину чтобы та не ушла из квартиры. Помню ее лицо в зеленке. Не от ссадин, а от попытки отца выплеснуть ее на матушку.

— Ты не станешь, — тихо сказала я. — Ты — Ася. Ты убегаешь ночью на карьер и пьешь вино из горлышка. Ты не сдаешься.

— А ты? — она повернулась ко мне, и в ее глазах отражались звезды. — Чего ты боишься? По-настоящему.

Я замолчала. Внутри все сжалось. Я могла бы отшутиться, сказать что-то про экзамены или пауков. Но это была Ася. Ей одной я могла сказать.

— Я боюсь, что я — ненастоящая, — выдохнула я, и стало легче, будто выпустила яд. — Что я просто играю роли. Хорошей дочки для родителей. Умной студентки для преподавателей. Веселой подруги для всех вас. А на самом деле... внутри тихо и пусто. И я не знаю, кто там живет. Мне кажется, если я перестану играть, от меня ничего не останется. Чувствую себя актрисой, играющей роли, и даже с тобой иногда играю роль «крутой подруги», это происходит сама что меня пугает.

Она не стала меня перебивать пустыми утешениями. Она просто слушала.

— А еще... — голос дрогнул. — Я боюсь, что это все, что меня ждет. Эта игра. Навсегда. Что я никогда не найду то ..., то самое место, тот самый момент, где я смогу просто быть. И не притворяться. Что люди вокруг меня не будут столь и искренними, как я. — Я сказала это, и сразу же испугалась, что Ася засмеется. Но она не засмеялась. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах я увидела то же самое ту же усталость от постоянного притворства.

— Может, это оно и есть? — сказала, наконец Ася. — Вот этот момент. Здесь. Сейчас. С вином и дурацкими сплетнями. Может, это и есть «настоящее»? А все остальное — просто антракт. 

Я посмотрела на нее, на ее твердый, упрямый подбородок, на глаза, в которых горел огонь, и почувствовала прилив такой острой, почти болезненной любви, что перехватило дыхание.

— Знаешь, Ась... — я взяла ее руку. — Что бы ни было... что бы ни случилось... мы всегда будем сбегать сюда. Даже если нам будет семьдесят. — С артритом и сединой — добавила Ася.

Я крепко сжала ее пальцы.

— Обязательно

—  И будем пить не это дерьмо, а настоящий самогон. И вспоминать, как в восемнадцать боялись патрулей, и быть пойманными родителями за пропажу парочкой бутылок.

И в тот момент, в пьяном, звездном, откровенном кайфе, я почти поверила, что так и будет. Что наша дружба — это единственная настоящая вещь в этом мире из масок и правил. Единственная правда, которую невозможно оспорить.

— Идем купаться, — заявила Ася, уже стаскивая футболку.

На этот раз мой протест был чисто формальным.

— Опять? Вода же ледяная!

— Зато звездная! — она уже стояла в чем мать родила, ее тело тонким силуэтом рисовалось на фоне ночи.

— Нас же могут увидеть!

— А кто здесь будет смотреть? — рассмеялась она. — Полиция на карьер в два ночи не сунется. Они по асфальту ездят. Мы здесь как в заповеднике. Просто почувствовать. Это был наш давний спор, почти ритуал. Я, кряхтя, снимала толстовку. Мы обе умели плавать — меня в детстве учил отец, а ее, кажется, сама жизнь, в реках и озерах бабушкиной деревни.

Первый шаг в воду по-прежнему был шоком. Мурашки пробежали по коже, заставляя ахнуть. Но это был приятный шок, щекочущий нервы.

— Боже, как же холодно! — выдохнула я, заходя глубже.

— Просто разгоняет кровь! — Ася, не останавливаясь, шла вперед, и вот вода сомкнулась у нее по грудь. Она оттолкнулась от дна и легла на спину, раскинув руки. — Смотри!

Я последовала ее примеру. Резкий толчок ногами — и вот я уже не стою, а лежу, почти невесомая, в объятиях черной воды. Холод уже не чувствовался, было лишь ощущение невесомости и прохладной ласки по всей коже. Я закинула голову и перевернулась на спину.

И тогда мир перевернулся.

Звезды были не только над головой. Они были и подо мной. Я лежала на воде, как на стекле, под которым простиралась вторая, еще более глубокая вселенная. Темная вода идеально отражала небосвод, и было невозможно понять, где заканчивается реальное небо и начинается его водяной двойник. Мы плавали в самом центре космоса, зажатые между двумя бесконечностями. Было ощущение, что если нырнуть, можно провалиться сквозь это звездное дно и вынырнуть в параллельном мире.

Я лежала неподвижно, позволяя воде нести мое тело, и смотрела вверх. Где-то рядом было слышно ровное, спокойное бульканье — это Ася медленно перебирала руками, лежа на спине.

— Вот оно, — сказал ее голос в ночной тишине. Он звучал задумчиво и очень спокойно. — Абсолютная свобода. Ни верха, ни низа. Ни земли под ногами, ни крыши над головой. Одна бесконечность.

Она была права. Свобода — это не просто отсутствие запретов. Это состояние невесомости. Физической и душевной. Когда с тебя смывает всю грязь повседневности, все эти «должна» и «нужно». Остается только ты, теплое изнутри тело, холодная вода снаружи и вселенная, которая принимает тебя, какой ты есть.

— Я сейчас закрою глаза и не пойму, где я, — прошептала я. — Кажется, если перестать грести, можно просто улететь.

— Лети, — просто сказала Ася. — Я тебя поймаю.

Мы плавали так несколько минут, молча, растворяясь в этом двойном звездном океане. Потом, словно по сигналу, поплыли к берегу. Вышли на песок, тяжелые от налипшей воды, с мокрыми волосами, но легкие как пух.

Мы снова плюхнулись на спину, на холодный песок. Дышать стало жарко, а кожа парила на холодном ночном воздухе. Мы лежали, раскинув руки, и смотрели вверх. Теперь небо снова было над нами, но ощущение, что мы только что плавали прямо по нему, не покидало.

— Кажется, я теперь знаю, как себя чувствует космонавт, — выдохнула я, и мои губы растянулись в улыбке.

— Космонавт-алкаш, — уточнила Ася и рассмеялась.

Мы лежали и молчали. В ушах стоял звон от тишины и пережитого. В этом величии не было страха. Было смирение. И чувство, что вот этот момент, это состояние парения между двумя небесами — и есть единственная правда. Все остальное — просто назойливый шум.

— Я хочу отсюда никогда не уходить, — сказала я в пустоту.

— Мы и не уходим, — так же тихо ответила Ася. — Мы всегда будем здесь. Просто иногда будем об этом забывать.

Я закрыла глаза, чувствуя, как песок холодит спину, а в памяти до сих пор колышется отражение звезд на воде. Я знала, что она права. Это место, это чувство теперь навсегда внутри. Просто нужно закрыть глаза... и сделать вдох.

Мы допили свое вино, забросали пустые бутылки в воду — на счастье и в знак нашего триумфа — и побрели обратно, уже с меньшей опаской.

Обратная дорога была другой. Адреналин выветрился, сменившись приятной, густой усталостью. Мы шли уже не крадучись, а просто идя по полутемным улицам, болтая о чем-то незначительном. Страх перед патрулем куда-то испарился, растворившись в уверенности, что эта ночь принадлежит только нам, и никакие правила сейчас не властны. Мы были призраками, возвращающимися в свои склепы, и мир покорно расступался перед нами, не смея тронуть.

У моего дома мы замерли в последней тени. Ася сжала мою руку в прощальном рукопожатии заговорщиков.

— До завтра, аристократка, — прошептала она, и ее улыбка белым пятном мелькнула в темноте.

— До завтра, хулиганка.

Я наблюдала, как ее тень растворяется в переулке, и почувствовала легкий укол одиночества. Магия таяла с каждым шагом, отделявшим меня от карьера.

Тот самый подоконник на кухне казался теперь не порталом в свободу, а просто куском дерева и стекла. Я легко подтянулась и, как кошка, бесшумно проскользнула внутрь. Комната встретила меня тем же спертым, знакомым воздухом — запахом вчерашней еды, моющих средств и стабильной, скучной жизни. Тиканье часов на стене теперь звучало не отсчетом до приключения, а назойливым метрономом обыденности.

Я прикрыла окно, оставив небольшую щель для ночного воздуха, и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Снаружи был все тот же спящий двор, тот же мигающий фонарь. Но что-то изменилось. Все краски мира внутри померкли. Комната, всего час назад была клеткой, теперь казалась... просто комнатой. Безопасной, теплой, но безразличной. И я понимала, что настоящая я осталась там — на том холодном песке, под тем звездным небом, в объятиях ледяной воды.

Я прокралась в свою комнату, скинула одежду, пахнущую дымом, ночной сыростью и свободой, и рухнула на кровать. Тело гудело приятной усталостью, а в ушах все еще стоял звон от тишины карьера. Я закрыла глаза и увидела не потолок, а бесконечный полог из звезд. 

И в этой грани между сном и явью, в сладком подвешенном состоянии, пришло последнее, ясное осознание. Я лежала в своей кровати, под крышей родительского дома, но каждый атом моего тела знал правду. Настоящий дом остался там, за окном, и дверь в него теперь была закрыта до следующей ночного побега.

Я не знала тогда, что Ася почти угадала. Повторяться действительно ничего не будет. Но не потому, что мы вырастем. А потому, что очень скоро появятся другие правила, которые не обойти через гаражи, и другая опасность, от которой не спрячешься на дне карьера. Тот мир, та девочка, что с наслаждением бросала вызов всему городу, — очень скоро сломается. И ее убьет не закон. Ее убьет правда от тех, кому она верила.

Но это было потом. А в ту ночь я была счастлива. Абсолютно, безнадежно и нагло.