Глава 2. Город Тихий.

Якутия на заре была укрыта бледной кромкой тумана, сквозь которую пробивались макушки хвойных изумрудных деревьев. Есения уткнулась в иллюминатор, с детским восторгом оглядывая свою малую родину. Самолет кружил над необъятным густым лесом, снижался над буйной и дикой рекой, размерам которой позавидовал бы любой другой источник пресной воды в стране. Сквозь пелену тумана мерцали лабиринты из троп, угрюмые елки и устланные мхом поля, до которых так захотелось ей коснуться рукой. Над самолетом пронеслось стадо оленей, которое замыкал оленевод с резвой лайкой, и улыбка прилипла дрожью к устам Есении. Дикая ее, никому не подвластная Якутия, гордо растилась до самого горизонта, и на каждом клочке земли ее мерзлой хранились тайны и полезные ископаемые.

Есения вышла на трап, и стужий якутский ветер ударил ей в лицо. От лета здесь была лишь знойная жара и яркое солнце, пробивавшееся сквозь туман, и того было недостаточно, чтобы унять дикий гуляющий в поле ветер. Запах стоял плотный, влажный, пропитанный хвоей и землей. Есения замерла на миг, вдыхая аромат, ощущая летнюю утреннюю прохладу на лице, как ее толкнули в плечо выходящие позади пассажиры, и хмуро поторопили спуститься. На малой земле их встречал серый неприметный ПАЗ, о существовании которых я ей удалось уже и позабыть. С интересом, будто ей удалось ворваться в свое детство, она залезла в переполненный автобус, прижалась к незнакомому мужику, что держал одной рукой резвого пацана, а второй сумку с угощениями из большой земли.
– Мужчина, – пищала женщина, – вы мне ногу отдавили. Отойдите!
– Мужу своему буешь указывать, – огрызнулся тот.
– Папа, а в самолете пилот живет? – спросил пацан.
– Нет, – процедил мужчина.
– А где он живет?
– Не знаю.
– Посадите ребенка ко мне на колени, – предложила бабулька.
– Па–а–а–п, а мы можем жить в самолете?
– Нет.
– Молодой человек, едрить вас налево, уберите портфель! – завопил кто–то спереди автобуса.
Есению толкнул в плечо широкоплечий мужик:
– Анньымаҥ, нуучча!
– Как ты меня называл? – обомлела она.
– Москваҕа олороҕут дуо? – с улыбкой поинтересовалась девица на левом сидении.
– Нет, в Кишиневе, – пыхтела уставшая от поездки в битком забитом автобусе Есения.
– А я в Питере живу, – зачем–то уведомила ее девица теперь на русском.
– Поздравляю.
Сбоку ее подперла женщина с перегаром, почему–то угрожая другой женщине судами за выдуманный ею инцидент в самолете. Есения с интересом повернулась голову, улавливая нить новости, но ты была выдумана самой женщиной и не имела никакого подтверждения.

ПАЗ Есения пережила лучше, чем поезд. На аппендиците страны, в алмазной и золотой Республике, к удивлению ее, все еще ходили старые вагоны. Она брезгливо села в свое купе, обрадовавшись, что у нее хотя бы не будет соседей, ведь провести еще сутки в обществе наверняка не трезвых мужчин ей не хотелось. Но то был ее излюбенный, ничем не подкрепленный страх, ибо когда юный парниша из коренных уселся к ней, они полночи провели за разговорами о былой славе золотоискателей, почему–то вспомнив о книге «Становый хребет». Есения впервые за долгие годы говорила с человеком, который понимал ее мысль еще до окончания предложения, и от того тепло стало душе ее в этом неуютном, несовременном, но таком родном духу купе.

– У меня отец в артеле работает охранником, – делился парень сахаром, насыпая его ей прямо в чай. – Так там такие дела творятся, но это ведь умалчивается, да, у нас уже не так все с ума посходили по золоту, как раньше. То ли дело уголь, казалось бы, да, полно этого добра у нас, а деньги то куда деются? Ты не смотри, что я студент из Новосиба такой весь крутой приехал на каникулы, да, я учусь на политолога и хочу, однажды, политиком стать. Народным, да, а не вот эти как все… Батя говорит, не поминай злым языком врагов, а то беду накликаешь, потому промолчу. Ты вообще как тут? – хитро улыбнулся, да с добротой во взгляде.
– Я журналистка, еду у Топрыгина интервью брать, – он бледно уставился на нее. – Ну, не смотри так, это моя работа, и не таких упырей видали, – и сама не поверила, но лишь дрожь в пальцах выдала бы ее волнение. – Отношусь к своей работе философски, если не я расскажу, что романтизировать таких сволочей нельзя, то кто? Тру–крайм, ты должен знать, у твоих ровесников сейчас отлитает в топы всех жанров.
– Тебе делать нечего, да?
– Почти так, – засмеялась. – Да, я же сто лет не была дома, вот, хоть родню повидаю.
– А–а, ты так не переживай, да, за сто лет ничего не изменилось, даже мэр тот же, – рассмеялся он.
– Я и не сомневалась, – улыбнулась и глотнула ядреный чай, от сладости которого мурашки пробежали по спине.

Через пять часов, ранним утром, она наконец–то приехала в свой родной Тихий. Из–за бешеной смены часовых поясов Есения чувствовала себя такой разбитой, что ей уже было все равно и на купе, и на поезд, и на ее дом. Она написала Вадиму, что доехала, и осталась ждать своей остановки. Сейчас ее встретит мама, а ведь они не виделись шесть лет: та редко прилетала к ней в Москву, в Молдове так вовсе ни разу и не побывала. Не потому что Есения не звала, она–то как раз звала ее, но мама не могла оставить внуков – детей младшего сына. Есения вышла в тамбур с чемоданом и захотела покурить. Посмотрела на табличку «не курить» и сделала вид, что расхотела. В вагоне запахло знакомым хвойным лесом, перебитым ароматом свежезаваренной лапши в соседнем купе. Под полом все загудело и забилось: поезд останавливался. Она с волнением заглянула в окно. На перроне ее ждала мама и какой–то мужчина, внешне напоминающий ей ее отца. Только папа это быть не мог.

– Михей? – Есения громко рассмеялась, узнав в этом бородатом мужчине своего младшего брата. – Хэмингуэй в свои худшие годы, ей Богу.
– Ты всегда была чересчур приятным человеком, – саркастично заметил он и раскрыл свои объятия. – Добро пожаловать домой, наследница матерного словаря.

Есения обняла его и закрыла глаза, вдыхая аромат повзрослевшего Михея. Рослый, возмужавший, он больше не был тем младшим братом, вечно напрашивающимся на прогулки с ней. Больше не пучил глупо глаза, с наслаждением раздражая ее. Не хватал ее за волосы и теперь прекрасно шутил. Есения отстранилась, посмотрела в его такие же, как у нее, хвойного цвета глаза. Михей с трепетом разглядывал ее изменившееся с годами лицо. Есения сдержала слезы и посмотрела на маму, та тихо вытирала слезы, наблюдая за их лаской.

– Мамочка, – Есения наклонилась и крепко обняла ее, – я скучала по тебе. Боже, как я скучала, ты бы знала! Милая моя мамочка!

– Доченька, Есенька моя, – шептала она и по–матерински ласково гладила ее по волосам. – Красавица моя, я рада тебе.

– Только ты рада? – сквозь слезы усмехнулась Есения и прищурилась на брата. – Ты тоже плачешь?
– Это от горя, – деланно сважничал Михей.
Есения засмеялась, не в силах оторваться от матери. Она все также пахла минадльным кремом для рук и своим собственным материнским ароматом, то ли то были духи, то ли запах их двухкомнатной квартиры, она уже и не могла вспомнить. Посмотрела на небо, сдерживая слезы уже силой, не припоминая никогда прежде ни у кого такого «своего» аромата, пропитанного детским смехом, скрипом качелей, ужином в отчем доме и всем тем, что она безвозвратно потеряла вместе с невинностью детства. Отпрянула от мамы и внимательно рассмотрела; сквозь рыжие волосы просвеичвалась седина, нежные руки покрылись морщинками, но от того не утратили своей красоты.

– Поехали, девочки! – встряхнул их Михей, обнимая обеих за плечи. – Долг зовет – Есению ждет немытая посуда!
– Полы помыл или снова сделал вид? – ехидно спросила она.
– А ты снова будешь по ночам в комнату мальчиков таскать? – отразил он нападки с обворожительной улыбкой.
Есения выпучила глаза.
– Что? – побледнела мама.
– Я таскала только одного, – процедила сконфуженная Есения.
– Когда? – мама вытаращилась на нее.
– Когда Михей писался по ночам.
– Грубиянка, – мрачно протянул Михей.

Они сели в красные жигули, те покачались из стороны в сторону, и Есения хлопнула дверью, аж стекла задрожали.
– Еще раз так хлопнешь, будешь идти пешком, – предупредил ее брат.
– Я виновата, что ты ездишь на этом корыте? – брезгливо осмотрелась.
– Перестаньте, – мягко попросила их мама.
Михей обернулся к ним и вдруг лицо его озарилось улыбкой:
– Сестра моя по Европам скачет, могла бы и машину брату подарить. Мы же договорились, как только ты станешь богатой, я сяду тебе на шею.
Она наигранно придушила себя, и вместе с Михеем рассмеялась. Метнула взгляд к зеркалу и увидела в нем свои сияющие глаза. Улыбка медленно сникла, и впервые она поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя такой счастливой, к тому же, на своем месте.

Выглянула в окно, пытаясь узнать в таком взрослом и осунувшемся городке свой Тихий. Высотки с потрескавшейся краской, которых тут было немного, и множество кирпичных домов, укрытых друг от друга высокими деревьями. На площади хмурый Ленин вскинул голову и презрительно посмотрел в глаза ей, мол, вернулась? Повсюду ходили люди, стояли на перекрестках, смеялись в машинах, дети резвились на площадках, старики спускались из супермаркетов, и куда бы ни упал взгляд Есении, повсюду жизнь бурлила, как и много лет назад. Здесь все еще был свой роддом, больница, школы, колледжи, угольные компании, золотые артели, и ни на миг жизнь не остановилась в Тихом. Но город постарел, стал серым и уже не таким большим, каким ей казался в детстве. В отличие от материнских глаз, огонек в нем будто погас. Ей вдруг стало невероятно холодно и страшно в этом городке, словно повсюду затаилось зло или того хуже – она и забыла что. Неизвестная ей тоска ворвалась в душу, сорвала блеск глаз и сияющую улыбку, будто заставляя взглянуть на то, отчего столько лет она бежала. Но Есения и сама не помнила, отчего. Они поймали кочку, машина взлетела, и Есения ударилась головой. Михей рассмеялся, мама с укором, но мягкой улыбкой, посмотрела на него, а Есения отвернулась и вновь уткнулась в окно. Разглядывала серые пятиэтажки и всматривалась в лица прохожих, желая узнать в одном из них – Фила.

Дома, в одной из тех серых пятиэтажек, все осталось по–прежнему. В подъезде сделали ремонт, который давно уже канул во временную воронку и стал пристанищем алкашей и наркоманов. Сейчас, конечно, утром, там не было никого. Она поднялась по давно забытым лестницам на пятый этаж и вошла в свою квартиру. В узком коридоре были все те же оранжевые выцветшие обои, все тот же старый шкаф из красного дерева с раздвижными дверями. Все осталось по–прежнему, словно время застыло здесь на все десять лет. Она медленно сняла куртку, разглядывая квартиру. Михей поставил около полки с обувью ее кожаную дорожную сумку и радостно попривествовал дома. Повсюду пахло блинами, которые мама напекла к ее приезду, ее приторными духами и таким знакомым запахом стен, что у Есении мурашки пробежали по спине от ностальгии. Никогда прежде она не думала, что у стен бывает запах, но теперь ясно ощущала его, и благодаря ему перенеслась в прошлое. Моргала, видя себя шестнадцатилетнюю в трусах в коридоре, медленно ступала по скрипящему полу, рассматривая уже свой пятнадцатилетний призрак, стоящий у зеркала в прихожей и причесывающий себе короткие волосы. Сделала снова шаг и увидела себя семнадцатилетнюю, рыдающую перед этим же зеркалом за минуту, как разобьет его в дребезги от ненависти к себе и миру, который вырвал из ее невинного сердца любовь. Та Есения вдруг развернулась к ней и с презрением заглянула в глаза. Есения замерла, сердце билось где–то под челюстью, а под языком затеплела слюна. Семнадцатилетняя Есения вытерла слезы, рассматрела ее с нескрываемым отвращением и отвернулась. Если бы Есения не была журналисткой, не обратила бы внимание на эти воспоминания, но в глазах той Есении увидела подсказку, о которой вспомнит намного позже.
– Все в порядке? – одернул ее Михей.
Она испуганно отпрянула от него, и по вопросительному взгляду брата поняла, как должно быть странно выглядела в эти минуты в коридоре. Обняла себя за продрогшие плечи и прошла в кухню. На подоконнике больше не стоял телевизор, и даже не сидел уже давно умерший кот Барсик. Здесь появился свежий ремонт: красивые белые обои и новый телевизор висел под потолком. Все новое, только семья их – старая. За исключением одного, тут больше не было отца. Есения с тоской посмотрела на его улыбчивое лицо в черной рамке на подоконнике.

– Съездим на могилу завтра? – предложил Михей. – Папа так долго ждал тебя.

– Не заставляй меня снова плакать, – отмахнулась она. – Конечно, давайте съездим к папе.

Он умер, когда Есения училась в университете. Ей до сих пор было стыдно за то, что она не приехала на похороны, так и не побывала на его могиле. Боялась принять эту жестокую для нее реальность. Отец любил их, много работал на угольном разрезе, там и похоронил свое здоровье. Туберкулез.

– Вадим передал вам гостинцы, – вымученно улыбнулась, запивая блинчик сладким чаем. – Сейчас принесу.

– Ты тоже слабо веришь, что ее кто–то замуж взял? – с недоверием спросил Михей у мамы. – Угрожала ему? – поинтересовался он уже у сестры.
– Тебя давно не отшлепывали? – вспыхнула Есения.
– Хочешь поговорить о моей личной жизни? – рассмеялся Михей.

– И как зовут бедняжку? – широко улыбнулась она в ответ.
– Прекратите, – смеялась мама, – вы как дети малые. Так, зачем ты прилетела сюда? Кроме того, чтобы наконец–то повидаться с мамой своей, – в ее голосе прозвучал укор.

– Сейчас буду писать статью о Михале Топрыгине, возьму у него интервью. Сделаем большой репортаж и выложим на канал нашего издательства, – Михей и мама напряженно переглянулись. – Да, его привезли сюда, чтобы судить по еще одному эпизоду. Вы не в курсе?

– Зачем? – внезапно стал серьезным Михей.

– Что «зачем»? – удивилась она. – Наше интернет–издательство будет владеть этим эксклюзивным интервью. Вы знаете, сколько журналистов сейчас вымаливают у нашего следственного комитета на это разрешение? А мне его дали. Спасибо за это великому и ужасному Вадиму. А в чем дело? – перевела взгляд на притихшую маму.

Та мягко улыбнулась:

– Ты уже видела свою комнату?

В комнату Есения зашла одна. Когда–то они жили здесь вместе с Михеем, спали на двухъярусной кровати, делили один стол и общий шкаф, который тот разрисовал карандашами еще в раннем детстве, за что получил не он, а Есения. Не доглядела за братом ведь, и все детство Есения должна была глядеть за ним и присматривать. В том не видела проблемы, наоборот, может то и стало причиной того, что они оба были ближе друг к другу, чем к матери и покойному отцу. Сейчас этой кровати не было, вместо нее – раскладной диван для детей Михея, которые приходили сюда с ночевкой. Розовые обои в полоску остались такими же, какими были при ней. Михей все боролся за голубые цвета после того, как она уехала учиться, но родители так и не поменяли их. Все осталось по–старому, словно она никуда не уезжала, никуда не сбегала, словно сейчас повернется и окажется там – в далеком прошлом, а шестнадцатилетняя Есения забежит в комнату и залезет на свой верхний ярус. Она подошла к своему старому столу и провела по нему рукой. Удивительно, как со временем забываются самые простые вещи, но стоит прикоснуться к чему–то из прошлого, все забытое воскресает вновь, будто ждало и никогда не сомневалось, что она – вернется. На обоях иголкой были прицеплены школьные фотографии. Где–то Михея, где–то Есении. Вот тут фотография, где они с Женей обнимаются на речке. Сбоку снимок обрезан. Есения удивленно посмотрела на фото, пытаясь вспомнить, кого же она обрезала на нем. Странно, память редко подводила ее, а теперь она разглядывала снимки и припомнить не могла, когда и кого вырезала с них. Догадалась, но не вспомнила, как обычно бывает при столкновении с прошлым. Еще одна фотография висела выше: здесь она с Ариной, Женей и еще двумя одноклассницами. Другая фотография, на ней она одна, но она обрезана. Есения облизнула пересохшие губы, не понимая, зачем так резко реагировала на все в семнадцать лет, и на кой черт оберазал везде Фила.

Вечером вернулсч Михей и познакомил Есению со своей семьей. Он женился рано, и хоть она была знакома с его женой, с одного городка ведь все, никогда не знакомилась с ней вот так – официально. Дети Михея оказались такими чудесными; девочка пяти лет с изумрудными глазами, как у отца, и ее младшая сестра, похожая на свою маму. Они бегали вокруг новой тети – только познакомились и уже полюбили своими невинными сердцами. Есения улыбалась им, удивленная тому, что ее могут так радовать и веселить дети, ведь к ребенку Вадима от первого брака такого трепета она не питала. Аленка – жена Михея и его одноклассница, не умолкала весь вечер, болтая обо всем на свете – милейшее создание. Рыжие вьющиемся волосы ее украшали цветные пряди, старшая дочь Алина имела такого же цвета крашенные пряди у лица – внешне была копия отец, но вела себя и пыталась походить на мать. Алиса же – младшая, характером уродилась точно в Михея, такая же озорная и пакостливая, так и не отлипала от Есении, то скатываясь с ее ног, словно по горке, то висела у нее на руке и пытливо разглядывала лицо с чудной восхищенной улыбкой. Так нравились ей эти девочки, что впервые Есения почувствовала еле уловимый укол в груди, ведь сама она никогда не думала о детях, а теперь дивилась им и не могла всю ночь уснуть, вспоминая племянниц.