глава 1.

Колеса касаются земли — тихий удар, почти нежный.

Я смотрю в иллюминатор — серое небо, низкие тучи, разорванные где-то у горизонта. Полоса мокрая, огни на ней расплываются. Самолет еще катится, еще гудят двигатели, а я уже знаю: все. Назад дороги нет.

— Алессия Ди Джованни, — говорю я себе тихо, почти беззвучно.

Женщина у прохода оборачивается. Я улыбаюсь ей — вежливо, необязывающе, как улыбаются незнакомцам в самолетах. Она успокаивается и снова смотрит в свой иллюминатор.

Это имя я произношу каждое утро уже восемь месяцев. Перед зеркалом, перед чашкой кофе, прежде чем открыть ноутбук. Не как молитву — скорее как горькое лекарство. Его нужно принимать регулярно, чтобы подействовало.

У паспортного контроля очередь движется медленно. Я стою в ней и наблюдаю за офицером — молодой, утомленный, из тех, кто уже отработал семь часов и считает время до конца смены. Он смотрит в паспорта рассеянно, но все же смотрит.

Моя очередь.

— Цель визита?

— Деловые переговоры, — отвечаю я по-английски. Ровно. Без усилия. — Технологический сектор.

— Где остановитесь?

— Отель «Сорренто». Предварительное бронирование на три недели.

Он листает паспорт, задерживает взгляд на фотографии. Потом на мне. Потом снова на фотографии. Это обычная процедура, я знаю, но внутри что-то все равно сжимается — не страх, нет, что-то более странное. Любопытство к собственному отражению в чужих глазах: кого он видит? Алессию Ди Джованни, тридцать один год, гражданку Италии, совладелицу небольшого производства кожаных изделий из Флоренции. Он видит именно ее. Именно это.

Штамп. Паспорт вернули.

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты.

Ирония этой фразы не ускользает от меня. Добро пожаловать. Как будто это первый раз. Как будто я не родилась здесь. Как будто я не уезжала отсюда семилетней девочкой, не понимая, почему мама плачет в туалете аэропорта, думая, что я не вижу.

Я убираю паспорт во внутренний карман пиджака. Чужое имя, свое лицо. Такова цена входного билета.

Мне было семь лет.

Я помню не сам аэропорт — скорее ощущение аэропорта. Слишком яркий свет. Слишком много людей. Мамина рука, сжавшая мою так крепко, что побелели костяшки. Я думала: она боится. Теперь я понимаю — она держалась. Два чемодана. Большой и маленький. Я несла маленький сама, потому что мама сказала: ты уже большая, ты справишься. Внутри были мои вещи — платье с кружевами, которое я любила, несколько книжек на английском, мягкий заяц с одним ухом. Я думала, что мы едем на каникулы.

Мама не плакала у стойки регистрации. Не плакала в очереди на посадку. Она улыбалась пограничнику — спокойно, красиво, так, как умела только она. Вивьен Росси умела улыбаться даже тогда, когда внутри все горело. Плакала она потом. В туалете, за запертой дверью, пока я ждала снаружи, рассматривая собственные туфли. Я слышала. Я не стучала. Самолет улетел из Сиэтла в шесть утра. К тому моменту я уже спала, привалившись к маминому плечу, и не видела, как город уходил вниз.

Это был последний раз. До сегодняшнего дня.

Зал выдачи багажа встречает меня гулом транспортера и запахом казенного воздуха. Я нахожу свое место у нужной ленты и жду. Первым появляется кейс — темно-коричневая кожа, дискретные металлические застежки, ни одного лишнего элемента. Внутри — образцы. Шесть сумок, каждая завернута в папиросную бумагу, каждая с историей. Флорентийская кожа, двойные швы, фурнитура, которую мы заказываем у одного мастера уже четыре года. Это настоящее — мой маленький, не слишком прибыльный, но живой бизнес. Это легенда, которая держится, потому что она правда.

Вот ирония моей биографии: я начала шить сумки, чтобы было чем заняться в годы, когда план вызревал медленно. Оказалось, у меня к этому талант.

Следом выезжает чемодан. Один. Я давно научилась не брать лишнего.

Я подхватываю оба и выхожу в сторону выхода. Все, что мне нужно для легенды — здесь. Все, что мне нужно для войны — тоже. Разница между ними меньше, чем кажется.

Автоматические двери открываются, и я выхожу на улицу.

Первое, что я чувствую, — запах. Не тот, что я ожидала. Не тот, что описывала мама долгими флорентийскими вечерами, сидя у окна с бокалом вина и тем особым выражением лица, которое я со временем научилась читать: ностальгия, замешанная на горечи. Она говорила — свежий воздух, море где-то рядом, старые деревья. Я составила картину из ее слов и хранила ее двадцать лет, как хранят фотографию человека, которого никогда не видели.

Сиэтл пахнет дождем и хвоей.

Это точно. Но это слишком живо. Слишком конкретно. Не абстракция из маминых рассказов, а что-то настоящее, резкое, почти агрессивное в своей обычности. Я стою у края тротуара с чемоданом в руке, и этот запах входит в меня прежде, чем я успеваю выставить щит.

Доля секунды. Не больше.

Потом я выдыхаю. Плечи опускаются ровно на столько, сколько позволяет хорошая осанка. Я смотрю на серое небо над парковкой, на вереницу машин у обочины, на водителей с табличками в руках. Мой водитель крайний. На табличке написано: «A. Di Giovanni».

Я иду к нему.

Сиэтл оказался не таким, каким я его воображала. Это неудобно. Неудобно, что реальность сложнее картинки. Неудобно, что один запах может на секунду сбить дыхание, которое я тренировала годами. Но секунда прошла. Я здесь.

Алессия Ди Джованни кивает водителю и загружает чемодан в багажник.

Алессандра Росси запоминает, что реальный Сиэтл пахнет именно так. Ей еще придется привыкнуть.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌‌‍

*

Дорога в отель занимает двадцать минут. Я смотрю в окно. Сиэтл разворачивается медленно, как чужое письмо, которое читаешь без разрешения. Сначала — эстакады и парковки аэропорта, ничем не примечательные, одинаковые во всех городах мира. Потом шоссе, мокрый асфальт, полосы света от фонарей, размытые дождем. Потом — город.

Он красивый. Это первое, что я думаю, и это меня раздражает.

Я готовилась к серости. К промышленному унынию, к тяжелому небу, которое давит на плечи. Мама описывала Сиэтл именно так в те редкие моменты, когда ее воспоминания были горькими, а не сентиментальными. Я держалась за эту версию. Она удобнее. Вместо этого — стеклянные башни, которые отражают низкие облака, и в этом отражении облака становятся почти архитектурой. Залив где-то справа, я не вижу его, но чувствую — воздух меняется, делается тяжелее и солонее, когда мы проезжаем мимо определенного перекрестка. Деревья — высокие, темные, с мокрой хвоей — стоят вдоль дороги с таким достоинством, что кажется, будто это они решают, позволять ли городу существовать.

Красиво. Раздражающе красиво.

Я мысленно делаю пометку и убираю эмоцию в сторону.

Через несколько минут я начинаю узнавать улицы. Не по памяти — ее почти нет, только смутные детские обрывки, которым я не доверяю. По фотографиям. По спутниковым картам, которые я изучала так долго, что теперь могу воспроизвести схему района с закрытыми глазами. По досье, которое собирала четыре года, дополняя, проверяя и перепроверяя каждую деталь.

Вон там — угол, за которым стоит здание компании Харди. Девятнадцать этажей, стекло и сталь, сейчас наверняка пустое, рабочий день заканчивается. Я не поворачиваю голову — только отмечаю. Координата на карте, не место. Через три квартала направо — клуб. Закрытый, для своих. Туда мне нужно попасть в течение первых двух недель. У меня есть имя, которое откроет дверь: один из клиентов, флорентийский архитектор с безупречным вкусом и широкими связями, написал рекомендательное письмо еще в феврале. Он не знал, зачем именно мне нужен этот клуб. Я сказала — деловые контакты, новый рынок. Он поверил, потому что это правда. Просто не вся правда.

Машина замирает на светофоре, и я смотрю на витрину ресторана напротив. Внутри — несколько пар, деловой ужин за угловым столиком, женщина в сером пальто что-то объясняет мужчине с усталым лицом, и он кивает, но смотрит мимо нее. Обычная картина. Я отвожу взгляд.

Четыре года. Столько заняло превратить Алессию Ди Джованни из имени в человека. Сначала — бизнес. Маленький, но настоящий: флорентийская мастерская, шесть постоянных мастеров, заказы от клиентов, которые ценят ручную работу и готовы за нее платить. Потом — репутация. Светские мероприятия, нужные знакомства, правильные фотографии в правильных местах. Потом — связи, которые через несколько звеньев выходили на Сиэтл, на деловую среду здесь, на людей из окружения Харди. Каждый шаг — выверен. Каждое знакомство — полезно. Каждая сумка, проданная состоятельной клиентке с нужными контактами, — это еще один кирпич в фундаменте легенды.

Я начинала шить, потому что нужно было чем-то занять руки в долгие годы ожидания. Оказалось — у меня талант. Это единственная ирония в этой истории, которая меня не злит. Все остальное — работа. Годы работы, которая, в конечном счете, ведет к одному адресу в Сиэтле.

Водитель сворачивает, и я вижу знакомую улицу.

Не знакомую — узнанную. Снова по фотографиям, не по памяти. Но в этот раз что-то сдвигается. Дома здесь старше, приземистее — не центр, не башни. Мокрые газоны, клены, фасады с историей. Когда-то это был хороший район. Он и сейчас хороший, просто по-другому.

Здесь жила семья Росси.

Я не прошу остановить машину. Смотрю прямо перед собой — на затылок водителя, на дворник, который методично убирает дождь со стекла. Слева проплывает какой-то дом, за ним другой, потом небольшой сквер с темными от сырости скамейками. Мама говорила о саде. О яблоне у забора, которая каждую осень давала мелкие, кислые яблоки, совершенно несъедобные, но очень красивые. Я не знаю, какой именно дом, и специально не уточняла — мне не нужна эта деталь. Детали такого рода — ловушки. Они превращают операцию во что-то личное. Это и так личное. Но разница между «личным» и «сентиментальным» — принципиальная. Улица остается позади.

Я выдыхаю ровно.

До отеля — минут семь. Я знаю это по карте. Водитель молчит — хороший признак, я указала при посадке, что предпочитаю тишину, и он услышал. Дождь продолжает идти — не сильно, не слабо, с каким-то бесстрастным постоянством. Сиэтл, судя по всему, относится к нему как к нормальному состоянию вещей. Как к воздуху.

Я думаю об Элеоноре Харди.

Нет — сначала я пытаюсь не думать. Потом позволяю. Она сейчас в этом городе. В одном из стеклянных особняков над заливом, которые я видела на подъезде, или в каком-то другом доме, достаточно большом и достаточно красивом, чтобы скрывать внутри все, что следует скрывать. Она не знает, что я здесь. Она не знает, что я вообще существую — Алессия Ди Джованни ей незнакома, имя Росси она, возможно, не вспоминала годами. Люди, причинившие зло, редко хранят память о нем так тщательно, как те, кому это зло было причинено. Это несправедливо. Это закономерно. Это одна из причин, по которым я здесь.

Огни отеля показываются впереди — теплые, сдержанные, дорогие. Я забронировала номер на три месяца: достаточно долго, чтобы укорениться, достаточно нейтрально, чтобы не привязываться. Отель хороший, но не лучший в городе — Алессия Ди Джованни успешна, но не демонстративно. Это важная деталь образа.

Машина замедляется у парадного входа.

Я смотрю на свое отражение в боковом стекле — секунду, не дольше. Темные волнистые волосы, прямая спина, выражение лица, которое ничего не выдает. Алессия Ди Джованни, итальянский деловой партнер, готовый к переговорам. Женщина, у которой здесь нет ничего личного.

Я не вернулась домой.

Я прибыла на операцию.

Дверь машины открывается, и я выхожу под сиэтлский дождь.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌‌‍

*

Номер на двадцать первом этаже. Это первое, что я замечаю войдя — высота. Панорамное окно во всю стену, и за ним — залив, огни, бесконечный дождь, который уже начинает казаться мне чем-то личным. Сиэтл не торопится производить впечатление. Он просто существует — темный, влажный, равнодушный — и предоставляет тебе самой решать, что с этим делать.

Я ставлю кейс у кровати. Не снимаю пальто. Несколько секунд — просто стою у окна. Снизу город выглядит иначе, чем из машины. Там он был горизонтальным, фрагментарным — улицы, витрины, мокрые силуэты прохожих. Здесь он объемный и почти безмолвный. Огни размазаны дождем в длинные желтые штрихи. Где-то там, за заливом и темнотой — Элеонора Харди в своем стеклянном особняке, и она понятия не имеет, что именно сейчас происходит в этом городе.

Это, пожалуй, единственная деталь, которая меня сейчас согревает.

Я наконец снимаю пальто, кладу его на кресло, открываю кейс, достаю папку — ту, которую не сдавала в багаж. Раскладываю на рабочем столе методично, как хирург готовит инструменты: распечатки, фотографии, хронология событий на трех листах. Слева — Джейсон Харди. Публичные данные, деловая пресса, аналитика за последние два года. Финансовый кризис компании прослеживается четко, если знать, куда смотреть, — и я знаю, спасибо моему образованию в области экономики. Акции падали тихо, потом резче. Два крупных партнера вышли из сделки без публичных объяснений. Журналисты деловых изданий пока осторожничают, но слухи в профессиональной среде ходят — я собирала их восемь месяцев.

Справа — Элеонора. Светская хроника. Фотографии с благотворительных ужинов, открытий выставок, корпоративных приемов. На каждой она безупречна: прямая спина, правильная улыбка, волосы, уложенные так, словно ветер не смеет к ней прикоснуться. Я изучила эту улыбку до последней морщины в уголках глаз. Знаю, как она выглядит в профиль и в три четверти. Знаю, что левое плечо она держит чуть выше правого, когда напряжена, хотя по лицу этого не скажешь.

Двадцать лет — это достаточно времени, чтобы узнать человека, которого видела вживую в совсем юном возрасте.

Я смотрю на ее фотографию дольше, чем следует. Потом перевожу взгляд на хронологию. Мама рассказывала об этом редко. По-итальянски это называется — raccontava a spizzichi e bocconi, по кусочкам, как будто каждое слово стоило денег, которых не было. Факты без интонации, даты без эмоций. Мы уехали тогда-то. Потеряли то-то. Репутация — это не то, что можно восстановить быстро, и не то, что можно объяснить соседям коротко. Она никогда не плакала при мне — во всяком случае, я не видела.

Но я умею читать между строк.

Мне было семнадцать, когда я поняла, что именно между ними написано. Поздний вечер, мама уже спала, я сидела за кухонным столом с тетрадью — делала вид, что готовлюсь к экзамену, на самом деле думала. Просто думала, долго, как умеют думать только подростки, когда злость у них еще не успела превратиться в усталость. Взяла чистый лист. Написала имя.

Элеонора Харди.

И поняла, что то, что я чувствую — не просто ненависть. Ненависть — это эмоция. А это был проект.

С того вечера прошло четырнадцать лет. Проект оброс деталями, связями, финансированием, легендой. «Алессия Ди Джованни» существует на бумаге безупречно — регистрационные документы, история сделок, рекомендательные письма от двух миланских партнеров, которые обязаны мне достаточно, чтобы молчать о том, что знают. Я строила эту конструкцию так же методично, как строила бизнес: без спешки, без лишних движений, с холодным расчетом на несколько шагов вперед.

Телефон лежит рядом с папкой. Я беру его, нахожу номер матери, печатаю коротко:

«Приземлилась. Все  по плану».

Смотрю на экран. Жду.

Ответ приходит через минуту — она никогда не задерживается, это ее особенность, точность как форма любви.

«Будь осторожна».

Не «удачи». Не «я горжусь тобой». Не «наконец-то». Просто — осторожна.

Я кладу телефон. Гляжу в окно — дождь не прекращается, огни внизу дрожат в потоках воды. Мама знает, зачем я здесь. Она не остановила меня, не просила остановиться, ни разу за все эти годы. Но «удачи» она тоже не говорит. Между нами это слово означало бы что-то, что мы обе боимся назвать вслух: что это может не кончиться хорошо. Что даже правильные вещи иногда ломают людей, которые их делают.

Осторожна. Ладно.

Я убираю материалы обратно в папку — аккуратно, в строгом порядке. Папку — в кейс. Кейс — в шкаф, под замок. Из коридора не доносится ни звука, только дождь продолжает работать по стеклу с тем же бесстрастным постоянством.

Я иду в ванную. Там холодный мрамор, хорошее освещение — то, при котором не спрячешься от собственного лица. Зеркало во всю стену. Я смотрю на себя несколько секунд — просто смотрю, как смотришь на незнакомца в толпе, пытаясь понять, что он за человек.

Темные волосы. Прямые плечи. Выражение лица, которое ничего не выдает — я отрабатывала его достаточно долго, чтобы оно стало почти натуральным.

Почти.

— Меня зовут Алессия Ди Джованни, — говорю я вслух.

Голос ровный. Акцент итальянский, но не нарочитый — деловой, образованный. Именно такой акцент бывает у людей, которые выросли в Милане и провели несколько лет в Лондоне или Цюрихе. Я знаю это, потому что именно такой человек я и есть — по документам.

Я смотрю в собственные глаза.

Это единственное, что нельзя изменить. Цвет, форма, что-то в глубине — то, что остается твоим, даже когда все остальное давно стало легендой. Я видела фотографии матери в молодости. Глаза у нас одинаковые. Алессия Ди Джованни смотрит на меня из зеркала спокойно, почти с вызовом.

Я выключаю свет в ванной и возвращаюсь к окну.

Город внизу не знает моего имени — ни одного из двух. Он просто продолжает идти дождь.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌‌‍

*

Воды — не вина. Это принципиальный выбор, который я сделала еще в самолете и повторяю сейчас, когда беру с прикроватного столика стакан. Холодная, без газа, в простом гостиничном стакане — никакого великолепия. Мне нужна ясность, а не анестезия.

Я сижу в кресле у окна. Город все еще заливает дождем — он, кажется, не собирается делать паузу, просто меняет интенсивность, как дыхание во сне. Огни внизу дрожат в потоках воды, размазанные до неузнаваемости. Сиэтл красив именно так — в размытом виде, когда нельзя различить детали. Я различаю их и без того. Я выучила этот город по картам, по социальным хроникам, по деловым колонкам.

Итак.

Деловое мероприятие в четверг — через два дня. Достаточно закрытое, чтобы попасть на него только по приглашению, и достаточно открытое, чтобы мое появление не вызвало вопросов. Я получила приглашение через нужных людей — это заняло три месяца и стоило одного очень скучного ужина в Лондоне с человеком, которого я едва переносила. Того стоило.

На мероприятии будет Элайджа — близкий друг семьи Харди , достаточно общительный, чтобы представлять малознакомых людей своим малознакомым друзьям. Я знаю, что он не подозрителен и любит, когда вокруг него красивые женщины. Не в пошлом смысле — в смысле более тонком и, следовательно, более удобном для меня: он из тех мужчин, которые чувствуют себя умнее и значительнее в компании, где есть кому улыбнуться. Я умею улыбаться.

От Элайджи — к Джейсону Харди. От Харди — к официальному деловому предложению. Алессия Ди Джованни приходит в компанию не как соблазн, а как спасение: инвестиции, связи, выход на европейский рынок. Человек, которому нужны деньги, не смотрит в зубы дареному коню. Он смотрит на цифры. Я знаю цифры его компании наизусть. Знаю, где дыры. Знаю, что предложить — и как именно это преподнести, чтобы он почувствовал: это его идея принять помощь, а не моя идея ее навязать. Мужчины с его биографией не принимают спасательных кругов с благодарностью — они принимают их только тогда, когда кажется, что сами протянули руку первыми.

После этого — время. Присутствие. Медленное вхождение в доверие, не раньше и не быстрее, чем нужно.

И Элеонора.

Я делаю глоток воды. Смотрю на огни. Я знаю о Джейсоне Харди почти все, что можно знать о человеке, которого давно не встречал. Пятьдесят семь статей, восемнадцать интервью, три биографических очерка — два хвалебных, один критический. Финансовые отчеты за шесть лет. Список деловых партнеров. Ресторан, куда он ходит по средам. Марка виски, которую заказывает. Привычка опаздывать ровно на семь минут — не больше, не меньше, это подтвердили три независимых источника, и я даже не уверена, что он сам это знает.

Он умен. Это не предположение — это факт, подтвержденный слишком большим количеством доказательств, чтобы я могла себе позволить его игнорировать. Умный противник — хорошо: это значит, что он оценит качество легенды. Умный противник — плохо: это значит, что он будет задавать правильные вопросы в самый неудобный момент.

Он устал. Это читается даже в последних фотографиях — в том, как держит плечи, как смотрит чуть мимо объектива, как будто за ним есть что-то интереснее. Усталый человек хочет, чтобы кто-то пришел и упростил мир. Я приду. Я упрощу.

Брак с Элеонорой давно стал холодной формальностью. Это не догадка — это то, что я восстановила из разрозненных фрагментов: пара не появляется вместе на мероприятиях без необходимости, в интервью он говорит «моя жена» с той же интонацией, с которой говорят «мой бухгалтер» — без теплоты и без враждебности, просто как факт структуры. Это и есть моя точка входа.

Я никогда не думала о нем как о человеке.

Я повторяю это себе. Не вслух — в уме, отчетливо, как формулу. Он муж Элеоноры. Он рычаг. Он средство достичь того, к чему я шла двадцать лет. В этой формуле нет места для биографий, для усталости в глазах, для марки виски по средам.

Это правильно.

Это необходимо.

Я повторяю второй раз — и замечаю, что повторяю. Замечание само по себе неприятно.

В кейсе, который я убрала в шкаф под замок, есть папка. В папке — досье. В досье — среди сухих документов и деловых фотографий, среди распечаток и аналитических справок — есть одна страница, которую я положила туда не потому, что она нужна для плана. Старая фотография — плохое качество, явно отсканированная из журнала пятнадцатилетней давности. Какое-то мероприятие, мужчина в темном костюме смеется на краю кадра, чуть смазанный, как будто только что повернулся к камере или уже отворачивался.

Джейсон Харди. Лет двадцати пяти — может, немного меньше. Смеется по-настоящему: не светская улыбка, не корпоративная — что-то живое, почти неуместное для бизнес-хроники.

Я смотрела на эту фотографию дольше, чем следовало. Дольше, чем она того заслуживала как элемент досье.

Я убрала ее в папку. Папку — в кейс.

Это не имеет значения. Смех на старой фотографии — это не информация о человеке, каким он является сейчас. Это не аргумент. Это помеха, которую я отмечаю и откладываю.

Я встаю от окна.

Кресло у стекла остается позади, огни внизу остаются позади, дождь продолжает то, чем занимается. Я прохожу к прикроватному столику, ставлю стакан — почти полный, так и не выпила больше двух глотков. Закрываю кейс, который стоит на полу у кровати. Щелкает замок. Простой звук, привычный — и все равно что-то в нем окончательное.

Я гашу свет. Темнота приходит не сразу — сначала город за стеклом остается, его отраженное свечение мягко очерчивает контуры комнаты, потолок, стены. Я лежу и слушаю дождь. Он методичный — не тревожный и не успокоительный, просто идет, потому что так устроено: тучи, влажный воздух с Пьюджет-Саунд, этот город, который не умеет быть сухим.

Я чужая здесь.

Это странное ощущение — не тоска и не страх. Что-то нейтральнее и острее одновременно. Сиэтл не знает, кто я. Он не знает мое первое имя, не помнит семью Росси, не хранит никакого долга перед нами. Он просто плачет дождем и светит огнями и продолжает существовать с той же равнодушной последовательностью, с какой существовал двадцать лет — пока мы уезжали, пока росли в Италии, пока я строила то, что мне нужно было построить, чтобы сюда вернуться.

Это — мое главное оружие. Не документы. Не деньги. Не легенда. Вот это ощущение: я здесь чужая, я это знаю, а они —‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌​‌‍ нет.

Пока они не знают — я в выигрыше.

Я закрываю глаза.

Дождь не прекращается.