Глава 2. Те, кто забыл выйти

Туман давил на глаза, и я отступил от края платформы. Смотреть в эту белую пустоту было физически больно, словно вглядываться в открытую рану. Мне понадобились стены. Пусть облупившиеся, пусть кривые, но, чтобы они ограничивали пространство, давали иллюзию безопасности.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь вокзала. Она подалась с протяжным, низким стоном, который в этом ватном мире прозвучал как выстрел.

Внутри было сумеречно. Зал ожидания представлял собой длинное помещение с высоким, закопченным потолком. По стенам стояли деревянные скамьи, покрытые резьбой, которая давно стерлась от бесконечных прикосновений. В углу, под пожелтевшим расписанием, где все строки были перечеркнуты красным карандашом, стояла изразцовая печь. Она была ледяной на ощупь, но от нее отчетливо пахло березовыми дровами и дымом — запахом, который здесь казался почти живым, домашним.

Но самым странным была пыль. Миллионы крошечных частиц висели в луче света, пробивавшегося из мутного окна. Они не танцевали, не оседали. Они застыли в воздухе, словно мухи в янтаре. Время здесь не просто шло неправильно. Оно свернулось калачиком и уснуло.

— Вы тоже стучите зубами, мил человек?

Голос был сухим, шуршащим, как перелистывание старых газет. Я обернулся.

В самом дальнем углу, где тени сгущались особенно густо, сидела старуха. Она была закутана в бесформенную серую шаль, из-под которой выглядывали только тонкие, узловатые пальцы. В руках старуха держала деревянные спицы.

Цок. Цок. Цок.

Она вязала. Серая нить, казалось, не имела конца — она не выходила из клубка, а просто сочилась из складок ее шали, превращаясь в длинное, бесконечное полотно, которое горой лежало у ее ног.

Я подошел и сел на скамью напротив. Ближе я не решился. От нее пахло нафталином и чем-то еще… чем-то сладким, но прогорклым.

— Я не стучу, — тихо сказал я. — Просто холодно.

Старуха не подняла глаз. Ее пальцы работали с пугающей, механической скоростью. Цок. Цок.

— Холод — это когда тебя несет. А здесь просто стынет — прошептала она. — Ты новый и еще не понял, куда попал.

— Я пытаюсь кое-что понять, — произнес я, сжав свой билет с прочерком. — Вы давно здесь?

Старуха усмехнулась, и морщины вокруг ее рта собрались в гармошку.

— «Давно»… Тут этого слова нет. У нас нет календаря. Есть только длина этого шарфа. — Она кивнула на гору серой пряжи. — Я вяжу, чтобы руки помнили. Если руки перестанут двигаться, то забуду, зачем тут сижу. А если забуду зачем, то растворюсь, как эта пыль.

Старуха наконец подняла на меня глаза. Они были мутными, подернутыми бельмами, но в них горела лихорадочная, болезненная ясность.

— А ты знаешь, чем пахнет прошлое? — спросила она вдруг, и ее голос стал тверже. — Люди думают, что оно пахнет свежим дождем или мамиными духами. Глупости. Прошлое пахнет горелым сахаром и пылью. Сладостью, которая прилипла к зубам, и пылью, которая забилась в легкие.

Старуха дернула спицей, нить натянулась.

— Я жду поезд сорок первого года. Летний. Он должен был идти на запад. Я стояла на перроне. У него в кармане были билеты, а у меня в сумке — два яблока. Он сказал: «Подожди, я только вещи перенесу». А я подумала: «Поезд подошел, мне надо за ним бежать, а то опоздаю». И я не побежала. Я осталась стоять. Думала, он вернется. Двери закрылись и поезд тронулся.

Цок. Цок.

— Я думала, что сяду на следующий. Но следующего уже не было. Я шла по шпалам и по туману, пока не вышла сюда. А рельсы позади меня… их разобрали. Их больше нет.

Я посмотрел на ее бесконечное вязание. Оно было не просто серым. Внимательно приглядевшись, увидел, что нить местами рвется, сплетается заново, образуя узлы. Это было не полотно. Это была ее вина, спрессованная в физическую форму.

— А шарф? — спросил я, чтобы сменить тему, потому что от ее слов у меня перехватило горло. — Кому вы его вяжете?

— Себе, — ответила старуха просто. — Чтобы было чем задушить тоску, когда она станет совсем невыносимой.

Я не выдержал. Ватная тишина зала, застывшая пыль, стук спиц и ее слова о горелом сахаре давили на меня так, что стало нечем дышать. Я резко встал.

— Мне нужно пройтись, — бросил я и почти выбежал из зала.

Снова платформа. Юноша все так же мерил шагами доски, опустив голову. Я не стал с ним заговаривать. Я спрыгнул с платформы прямо в траву, которая здесь была бледной, почти белой, и направился прочь от рельсов. В сторону тумана. В сторону того, что должно было быть лесом.

Туман сомкнулся за моей спиной, отрезая вид на вокзал. Земля под ногами стала мягкой, пружинистой, как мох. Я шел быстро, потом побежал. Десять шагов, двадцать, пятьдесят. Я ждал, что вот-вот наткнусь на ствол дерева, на камень, на что угодно. Но вокруг был только белое, густое марево. Звуки вокзала — тиканье, стук спиц, скрип ботинок — мгновенно поглощались этой пустотой.

Я бежал, пока не сбились ноги, пока в груди не запершило. Затем остановился, переводя дух. Огляделся. Ни ориентиров, ни теней.

Я сделал еще десять шагов вперед. И тут же мой носок ботинка ударился о дерево.

Я замер. Это была не ель и не береза. Это был край деревянной платформы.

Я попятился, сердце забилось где-то в горле. Обошел платформу с другой стороны, снова нырнул в туман, шел прямо, ни разу не свернув. Спустя минуту снова уперся в доски настила.

Пространство здесь было замкнутым. Это был не лес, а декорация, нарисованная на стенках коробки. Полустанок был террариумом, а мы — его экспонатами.

Я медленно поднялся на платформу. Юноша, проходя мимо, даже не посмотрел на меня. Из открытых дверей вокзала доносился ровный, неумолимый звук: Цок. Цок. Цок.

Я сел на свою скамью. Холод дерева проник сквозь штаны, прямо до костей. Я посмотрел на свой билет. Прочерк в графе времени смотрел на меня. Я понял, что сбежать отсюда нельзя, потому что бежать некуда. Мы не просто ждали поезда, а были этим самым полустанком, застывшими в янтаре нашей собственной нерешительности.