Глава 1

Я открыл глаза, но мир вокруг не обрел очертаний. Он остался зыбким, чужим и пугающе серым. Первое, что я почувствовал — это немощь. Собственное тело показалось мне огромным мешком, набитым сухой, тяжелой землей. Каждая мышца ныла. Спину сковало так, словно я всю ночь пролежал на голых камнях. Во рту стоял странный, горький привкус. Я провел языком по нёбу и сжал челюсти. На зубах что-то сухо скрипнуло. Песок. Откуда в закрытой квартире взялся песок? Он словно просочился сквозь поры моей старой кожи. Этот песок был горячим, колючим и чужим. Он мешал дышать. Он забивал горло. Мне казалось, что если я сделаю глубокий вдох, то легкие до краев наполнятся раскаленной пустыней. Но самое страшное было не в теле. Страшное было в голове. Там царил абсолютный, звенящий белый шум. Представьте, что вы заходите в огромный зал, где когда-то пел хор и горели свечи, а сейчас там выключили свет и вынесли всю мебель. Осталось только гулкое, ледяное эхо. И этот странный, призрачный песок, который мысленно засыпал все мои воспоминания. Я замер, боясь пошевелиться. Я отчаянно пытался зацепиться хоть за какую-то мысль.

- Как меня зовут?

- Сколько мне лет?

- Кто я такой?

В ответ — тишина. Мой собственный разум запер дверь и выбросил ключ. Я помнил значения слов: я знал, что окно — это окно, а кровать — это кровать. Но я совершенно не помнил, какое отношение я имею к этому миру. И почему из всех ощущений во мне живет только этот удушливая, жгучая пыль Синая. Меня охватила паника. Она не была бурной, как у молодых. Это была глухая, удушающая старческая паника. Моё сердце билось так, словно было пойманной в клетку птицей. Оно не стучало ровно и спокойно, как у здоровых людей. Оно совершало дикие, панические кувырки где-то глубоко в груди. Тяжелый, глухой удар сотрясал изношенные ребра, заставляя меня вздрагивать. Затем сердце замирало, проваливаясь в ледяную пустоту, и я от страха переставал дышать. Мне казалось, что оно больше не заведется. Но через секунду следовала серия мелких, судорожных толчков. Они отзывались острой, колющей болью под левой лопаткой. Каждое такое биение отдавалось тяжелым пульсом в висках. К горлу подступал липкий комок.

Старые кости ныли и едва сдерживали этот рваный, усталый ритм. Сердце отчаянно стукало в грудную клетку, из последних сил напоминая мне, что я всё еще жив. Лоб покрылся холодной испариной. Я лежал один в этой тишине и понимал: я — чистый лист. Человек без прошлого, погребенный под слоем невидимого песка.

Заставил себя повернуть голову. Солнечный свет пробивался сквозь узкую щель в тяжелых ночных шторах. Этот яркий луч разрезал полумрак комнаты, словно острый клинок. В золотом потоке света медленно кружились тысячи пылинок. Они плавали в воздухе, как крошечные песчинки на дне прозрачного океана. Вокруг царила идеальная, пугающая тишина. Время здесь словно остановилось много лет назад.

Рядом с кроватью стоял старый деревянный стул. На нем выстроились ровные стопки старых газет. Бумага от времени стала грязно-желтой, а края листов обтрепались. Черные заголовки кричали о каких-то важных событиях. Но для меня все эти слова были пустым шумом.

Поверх газет лежали пустые пластинки от лекарств — блистеры. Фольга на них была безжалостно разорвана. Десятки пустых ячеек. Таблетки от давления, от боли, для больного сердца. Вся моя теперешняя жизнь состояла из этих цветных капсул. Но я не помнил, какая из них спасает от боли, а какая — от беспамятства.

          Я опустил глаза и посмотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Они казались мне чужими. Кожа на них была тонкой и сухой, как старая бумага. Сквозь нее отчетливо проступали крупные, извилистые синие вены. Пальцы слегка скрючились от старости. На тыльной стороне ладоней темнели уродливые пигментные пятна. Эти руки выглядели так, будто они очень долго копали сухую землю. Или песок. Тот самый жгучий синайский песок, который до сих пор скрипел у меня на зубах. Когда-то эти пальцы уверенно держали дорогую ручку и подписывали банковские договоры. Теперь они крупно дрожали, не в силах даже сжать одеяло.

          Cпустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного деревянного пола. Пол глухо скрипнул. Мне знаком этот узор паркета, судя по изношенности лака, он давно не реставрировался. Сердце снова сделало судорожный, болезненный толчок в ребра. В глазах на секунду потемнело. Я крепко ухватился за край стула, сминая газеты. Превозмогая слабость, я заставил себя выпрямиться и сделать первый шаг.

Прямо передо мной в полумраке вырос высокий деревянный стеллаж. Его полки были заставлены фоторамками. Десятки лиц смотрели на меня сквозь слой серой пыли. Солнечный луч упал на стекла, и они тускло блеснули, словно звали меня подойти ближе. Я сделал еще шаг. Моё прошлое стояло здесь, на этих полках, аккуратно расставленное по годам. Но для меня это были лишь чужие, незнакомые портреты.

          Я протянул дрожащую руку и провел пальцем по стеклу первой рамки. На подушечке остался серый след пыли. Из тумана беспамятства проступило лицо сурового мужчины. Крупные полковничьи погоны на плечах. Взгляд твердый, военный. Но я помню, какими теплыми были его огромные ладони. Он был строгим, но очень сильно любил нас. Рядом с ним на снимке стояла женщина. Умная, невероятно красивая. Она не ходила на службу, она создавала наш надежный, уютный тыл. Вспышка памяти: запах ее пирогов и тихий голос. Чуть правее стоял подтянутый парень. Витька. Мой старший брат. Он во всем хотел быть похожим на отца. И пошел по его стопам — тоже надел военную форму.

          Мой взгляд скользнул к соседней полке. Там стояла другая фотография. Я перенес на нее руку, и сердце тут же пропустило удар. С глянцевой бумаги на меня смотрела потрясающе красивая молодая девушка. Я замер перед фотографией, не в силах отвести взгляд. Пыль больше не могла скрыть её черты. Из темноты беспамятства, как яркая вспышка, проступило её лицо. Анна. Её большие карие глаза смотрели прямо на меня. В них было столько тепла и жизни, что мне на миг показалось — она сейчас заговорит. Светлые, слегка волнистые волосы мягкими прядями падали ей на плечи.  Я помнил её острый, аккуратный носик, который она так забавно морщила, когда смеялась. Мои старые пальцы коснулись стекла, очерчивая контур её улыбки. Она стояла там и крепко прижимая к себе наших детей. Моя Аня. Женщина, которая ворвалась в мою размеренную, сухую жизнь и раскрасила её всеми цветами радуги. Ее обнимали двое детей. Старшая девочка с задорными косичками, моя гордость. И совсем маленький мальчик. Они смеялись. Они были окружены ярким солнцем и пальмами.

Я вспомнил, как встретил Анну, когда мне было тридцать. Вспомнил, как качал на руках наших малышей. Это был пик моего счастья. Мой самый главный, самый надежный банк в жизни — моя собственная семья. И тут же в горле снова заскрипел раскаленный, сухой песок Синая.

          Эти фотографии заставили моё сердце окончательно сорваться с ритма. В груди бешено заколотило. Горячая волна паники ударила в голову, а в глазах поплыли темные круги. Воспоминания были слишком тяжелыми для моего изношенного тела. Вместе со страхом вернулась суровая реальность. Резкая, давящая боль скрутила низ живота. Напряжение было таким сильным, что низ живота начало нестерпимо тянуть. Старое тело требовало своего. Мне нужно было срочно дойти до туалета, а перед этим принять лекарства, пока сердце окончательно не остановилось.

          Я оторвал взгляд от фотографии и, покачиваясь, побрел назад к деревянному стулу. Дрожащие пальцы вцепились в пластиковый блистер от таблеток. C трудом выдавил одну белую капсулу прямо в ладонь. Воды рядом не было. Сунув таблетку в сухой рот и с трудом проглотил её, снова ощутив на зубах призрачный скрип. Каждый шаг до двери ванной давался с трудом. Я шёл, держась рукой за стену, чтобы не упасть. Такой метод передвижения, скорее всего, тут практиковался уже довольно давно. Тянущая боль внизу живота становилась всё острее. Наконец, толкнул дверь туалета. Обычные бытовые дела для глубокого старика — это настоящая борьба за выживание. Когда, преодолевая боль, наконец смог облегчить мочевой пузырь, по телу разлилась слабая, усталая легкость. Острая боль в животе потихоньку начала утихать. Таблетка тоже подействовала — сумасшедший стук сердца в ребрах стал чуть ровнее.

Я оперся руками о края раковины и поднял голову. Из мутного зеркала на меня смотрел чужой, изможденный старик с бледными губами. Но теперь этот старик хотя бы знал, кого он потерял. Я поднял голову и посмотрел в тусклое, покрытое каплями воды зеркало над раковиной. Из глубины стекла на меня взглянул абсолютный чужак.

Старость безжалостно переписала моё лицо. Кожа стала серой, дряблой и покрылась глубокими складками, похожими на трещины в иссохшей пустыне. Щеки опали. Губы превратились в тонкую, бледную линию. Вместо густых волос на голове белел редкий, как пух, седой венчик. На шее обвисли уродливые складки кожи. Изменилось абсолютно всё. Всё, кроме одной детали. Из глубины этого дряхлого лица на меня смотрели мои пронзительно-голубые глаза. Они остались нетронутыми. Яркие. Чистые. Цвета холодного весеннего неба. Старость смогла разрушить моё тело и забрать мою память, но она оказалась бессильна перед этим взглядом. В этих глазах всё еще жили прежний Александр, его любовь к Анне и та огромная, невыплаканная боль, которую я только что начал вспоминать. Это был единственный мостик, который связывал меня с моей настоящей жизнью.

          Шаркая ногами, я сунул ноги в старые растоптанные тапки. Каждый шаг давался легче. Таблетка понемногу усмиряла бунт в моей груди. И мочевой пузырь больше не пульсировал. Я вышел из ванной и направился по коридору с серьезным намерением.  На кухню. За чаем. Здесь всё было укутано странным, почти стерильным порядком. На полках и столе толпились сплошные пластиковые контейнеры. На каждом из них белел кусочек пластыря с крупными, четкими надписями: «САХАР», «СОЛЬ», «ГРЕЧКА», «ТАБЛЕТКИ — УТРО». Кто-то заботливо подписал весь мой быт. Кто-то, кто знал, что моя память превратилась в решето. Кухня была маленькой и очень светлой. На окнах висели простенькие занавески в мелкий цветочек. Солнечный свет заливал всю комнату. Он ложился ровными квадратами на старый линолеум. Кругом царил идеальный, почти армейский порядок. Всё стояло строго на своих местах. У стены пристроился старый белый холодильник. Он тихо и мерно гудел, нарушая тишину. Посреди кухни стоял небольшой деревянный стол. На нем лежала чистая клеенка, на которой не было ни одной крошки. Среди этого пластикового царства я сразу узнал её. Моя любимая чашка. Тяжелая, из толстой глины, абсолютно черная с полоской по середине. Из неё приятно пахло чем-то травяным.

Я поднял глаза от чашки и замер.

У окна, спиной к свету, стоял мужчина. На вид ему было лет тридцать пять. Крепкие плечи, аккуратная короткая стрижка, прямая армейская осанка. Мужчина повернулся ко мне. На секунду мне показалось, что из моих глаз хлынут слезы, а сердце окончательно разорвется. Этот взгляд. Эти черты лица. Это был мой отец. Он выглядел точно так же, как на той старой черно-белой фотографии из гарнизона. Мой строгий, любящий полковник. На нем был парадный армейский мундир, который я помнил с самого детства. Ткань цвета густой лесной зелени — тяжелое, добротное сукно, на котором не было ни единой складки или пылинки. Мундир сидел на его крепких плечах так идеально, словно мужчина был влит в него. Он пришел за мной? Или мой угасающий мозг окончательно потерялся во времени, перепутав прошлое и настоящее?

          Внезапно белый шум в моей голове на миг рассеялся. Мои старые, изношенные мозги выдали трезвую и страшную мысль: это не мой отец. Мой отец умер много лет назад и уже после этого  я встречал его… Я вдруг четко осознал: мои дни здесь сочтены. Моё время вышло. Сердце за ребрами сделало последний, совсем тихий толчок и словно замерло в ожидании. Паники больше не было. На её место пришло удивительное, легкое спокойствие. Если это конец, то я готов.

          Мужчина в мундире продолжал молча смотреть на меня своими глубокими глазами. Я с трудом сглотнул сухой песок. Мой голос прозвучал тихо, как шелест старой бумаги.

— Разреши... я поставлю чайник? — сорвалось с моих бледных губ.

Мне очень хотелось напоследок выпить чаю. И просто посидеть на этой залитой солнцем кухне рядом с человеком, который так сильно напоминал мне о счастливом детстве и о моей крепкой, благополучной семье. Я заставил себя посмотреть ему прямо в глаза.

В этих глазах не было отца. Там не было той привычной гарнизонной строгости, не было семейного тепла или знакомого прищура. На меня смотрело что-то совершенно иное. Что-то огромное. В этих зрачках была бесконечность. Они напоминали глубокое ночное небо, где застыли миллионы далеких звезд. В этом взгляде не было ни зла, ни жалости. Только абсолютный, вечный покой. Ловушка времени захлопнулась. Я смотрел в эту бездну и понимал, что она знает обо мне всё. Бесконечность молча наблюдала.

Не дождавшись ответа, я повернулся спиной к этой великой бездне. Шаркая старыми тапками по линолеуму, подошел к плите. Мои дрожащие пальцы привычно коснулись холодного бока тяжелого металлического чайника. Я открыл кран. Звук бегущей воды на миг заглушил белый шум в моих ушах. Вода была чистой и ледяной — полная противоположность раскаленной пустыне, которая всё еще скрипела на моих зубах. Я поставил чайник на конфорку и чиркнул спичкой. Крошечный огонек вспыхнул, на секунду отразившись в моих голубых глазах, и с тихим шелестом превратился в синее пламя под днищем.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока закипит вода для моего любимого напитка. И ждать, пока бесконечность решит сделать свой первый и главный, для меня, шаг. Я стоял спиной к нему, глядя на синие языки пламени под чайником, но кожей чувствовал, как там разворачивается целая бездна. Это была не просто пустота. В ней одновременно пульсировали жгучая боль, чистая детская радость и холодное забвение, первый вздох и посмертный хрип. И всё это огромное, пугающее величие было заключено в форму тела так сильно любимого мной человека. Моего отца. Передо мной стоял мужчина с самым большим сердцем на свете. Человек, который одним движением брови держал в железных руках целые полки. В его взгляде всегда жила самая тихая, контролируемая ярость, а его воля была подобна могучему океану — сокрушительному и неостановимому.

Но я помнил и другое. Этот грозный океан моментально, в одну секунду превращался в абсолютный штиль, стоило отцу увидеть лишь одну женщину — мою маму. Вся его полковничья жесткость таяла, как весенний снег, уступая место благоговейной нежности. И теперь эта великая сила, сотканая из моих лучших воспоминаний молча ждала меня на старой, залитой солнцем кухне.

Чайник на плите начал издавать тонкий, нарастающий свист. Этот звук вонзился в мою голову, мгновенно разрезая белый шум и тишину кухни. Синее пламя конфорки поплыло перед глазами. Образ мужчины в мундире у окна начал таять, превращаясь в густой туман. Свист кипящей воды стал громче, но теперь это был уже не чайник. Это был свист ледяного ветра, бьющего в стекла деревянного армейского барака.

Мне снова восемь лет. Я не помню боли в сердце. Мои ноги легкие, а пальцы не дрожат. Я дома. В нашем военном гарнизоне.