Глава 10

10 глава

Комната Кристины пахла ванилью и чуть подгоревшим печеньем — она пыталась испечь «что‑нибудь к чаю», но в итоге большую часть партии пришлось отправить в мусорку. Зато на столе красовались три кружки какао, тарелка с уцелевшими печеньками и гора подушек, сваленных в угол так, будто кто‑то строил из них баррикаду.

Оливия сидела, поджав ноги, и крутила в пальцах край пледа. Она пыталась выглядеть спокойной, но пальцы чуть подрагивали, а в глазах прыгали искры — то ли от волнения, то ли от счастья, которое никак не помещалось внутри.

— Ну, — протянула Кристина, усаживаясь напротив и хитро прищуриваясь, — выкладывай. Ты весь вечер хихикаешь, когда телефон вибрирует, и смотришь на экран так, будто там не сообщение, а билет в рай. Что происходит?

Рене, устроившаяся на подоконнике, наклонила голову:

— Да, ты какая‑то… другая. Будто светишься. Это из‑за анатомии? Ты наконец поняла, как всё устроено, и теперь ходишь и радуешься?

Оливия фыркнула, покраснела и уткнулась носом в кружку:

— Не совсем. Мы с Бенджамином… ну… мы теперь встречаемся.

Тишина повисла ровно на три секунды — а потом Кристина взвизгнула так, что с полки едва не свалилась стопка книг, и кинулась обнимать Оливию.

— Я знала! — кричала она, тряся её за плечи, но тут же отпускала, чтобы снова обнять. — Я ещё на той прогулке заметила, как он на тебя смотрит! Будто ты — единственная карта в колоде, а он наконец‑то вытянул туза!

Рене заулыбалась, спрыгнула с подоконника и села рядом, схватив Оливию за руку:

— Правда? И как это случилось? Расскажи всё! До последней детали!

Оливия смеялась, прикрывая лицо ладонями, будто пыталась спрятать румянец, но у неё не получалось:

— Ну… мы гуляли после занятий, сидели у пруда. И он спросил: «Можно?» — и я не сказала «нет» . А потом мы просто шли, держась за руки, и мне казалось, что даже листья шуршат как‑то по‑другому.

Кристина закатила глаза в притворном восторге:

— О‑о‑о… листья шуршали по‑другому! Это официально момент, достойный экранизации. Надо было снимать на видео. Или хотя бы сделать сториз.

— Не надо сториз! — рассмеялась Оливия. — Мне и так кажется, что я хожу и улыбаюсь всем подряд. Вчера улыбнулась библиотекарю так, будто выиграла миллион. Он на меня странно посмотрел.

Рене хихикнула, но потом вдруг замолчала, закусив губу, и уставилась на свои пальцы. Кристина тут же заметила эту перемену и наклонилась к ней:

— Эй… ты чего? Рада же за Оливию?

Рене кивнула, потом покачала головой, потом снова кивнула — и наконец выпалила на одном дыхании:

— Рада! Очень! Просто… я тоже… мне… в общем, мне нравится Люциан.

Ещё одна пауза — на этот раз короткая, но густая, как горячий сироп. А потом Кристина резко повернулась к Рене, глаза у неё загорелись:

— ЧТО?! Серьёзно?! Почему ты молчала?! Я бы уже составила план, как его к тебе подвести, придумала бы десять поводов, чтобы вы оказались в одном месте!

Рене покраснела так, что даже уши стали пунцовыми:

— Да я сама не знала, как сказать. Он такой… серьёзный. Всегда будто несёт на себе весь мир. И я боюсь, что если подойду, он посмотрит на меня и подумает: «Опять кто‑то хочет, что‑то от меня».

Оливия тут же потянулась к ней, накрыла её руку своей:

— Он не такой. Да, он много на себя берёт, но… я видела, как он смотрит на тебя. Будто ты — тот самый островок, где можно просто выдохнуть.

Кристина щёлкнула пальцами:

— Вот! Я тоже это замечала! Помнишь, на прошлой неделе, когда ты рассказывала эту длинную историю про кота, который застрял в трубе, он стоял и слушал, даже не поглядывая на часы. А он всегда смотрит на часы!

Рене чуть приподняла голову, в глазах мелькнула робкая надежда:

— Думаешь, правда? Что это не просто вежливость?

— Абсолютно, — уверенно заявила Кристина. — У парней, которые «просто вежливы», взгляд скользит по сторонам. А у него он на тебе останавливается. Это как… как свет фонаря в тёмной комнате.

Оливия улыбнулась:

— И знаешь, что самое хорошее? Тебе не обязательно прямо сейчас что‑то делать. Можно просто быть рядом. Разговаривать. Пусть он привыкает, что ты — это место, где спокойно.

Рене вздохнула, и в этом вздохе было столько облегчения, будто с плеч упал тяжёлый рюкзак:

— Спасибо. Просто… когда это всё внутри, оно кажется таким огромным. А когда вы это вслух произносите, оно становится… нормальным. Реальным.

Кристина вдруг откинулась назад, упала спиной на подушки и застонала:

— А я? А мне что делать? Я тоже хочу, чтобы у меня кто‑то был. Хочу, чтобы кто‑то спрашивал: «Можно?», а я отвечала: «Да». Хочу, чтобы листья шуршали как‑то по‑особенному. А у меня… у меня только список дел, кот соседа, который приходит и смотрит на меня осуждающе, и три непрочитанных сообщения от тёти.

Оливия рассмеялась и потянулась к ней, обняв за плечи:

— У тебя будет. Обязательно. Просто твой кто‑то ещё не свернул на твою улицу. Но он свернёт. И когда это случится, ты первая скажешь: «Наконец‑то!»

Кристина приподнялась, прищурилась и театрально подняла палец:

— Ладно. Тогда пока буду тренироваться на коте. Буду смотреть на него и говорить: «Можно я тебя поглажу?» А он будет фыркать. Это уже почти романтика. Почти.

Они расхохотались, и смех этот был тёплым, уютным, таким, который смывает все тревоги и оставляет только хорошее.

Потом они болтали ещё долго: про Бенджамина и Люциана, про выпускной, про платья, про то, как смешно Бенджамин пытается выговаривать латинские термины, и как Люциан однажды уронил стопку книг, а Рене помогла их собрать, и он тогда пробормотал «спасибо» так тихо, будто это слово ему непривычно.

А когда за окном стало совсем темно и город замигал огнями, Кристина вдруг сказала, глядя в потолок:

— Знаете, иногда кажется, что любовь — это что‑то огромное, сложное, как экзамен, к которому не подготовиться. А потом понимаешь, что это просто кто‑то держит тебя за руку, когда ты устала. Или слушает твою дурацкую историю про кота. Или смотрит так, будто в тебе — весь свет.

Оливия и Рене переглянулись, улыбнулись и одновременно потянулись к ней, чтобы снова обнять — теперь уже втроём, крепко, так, чтобы ни один страх не смог пробраться внутрь.

И в эту минуту им казалось, что впереди ждёт не просто выпускной, не просто лето, а целая жизнь, полная смеха, волнений и тех самых особенных моментов, когда листья вдруг начинают шуршать по‑другому — и ты точно знаешь, что это не случайность.