Глава 1

В одном южном городе, где по весне цветут каштаны, жила-была юная фея. Строгость ее скульптурного лица манила, как лесное озеро в жаркий день. Она смотрела прямо, но взгляд не ловил встречных глаз, а уходил сквозь них. Стоило ей склониться к цветам, как русые волосы, перехваченные у висков тонкими косичками, рассыпались по плечам золотистыми кольцами.

Дом её окружал сад: трава там щекотала лодыжки, а листва укрывала от зноя. За оградой гудели улочки, доносился детский смех и лай щенка. А с дальних полей веяло горьковатым шалфеем.

Дар её таился в чуткости. Доброе слово, участливый взгляд, а порой и молчание унимали грусть и поддерживали радость. В такие минуты в косичках феи распускался вишнёвый цвет. Лепестки осыпались и ложились под ноги пудровым ковром.

Железный скрежет посек кусты сирени. К калитке пришёл часовщик. Его руки, привыкшие усмирять биение самых тонких пружин, стали неверны. В груди завелся хромой маятник.

— Мой завод сбился, — сказал он с тревогой. — Раньше я слышал, как в каждом колёсике бьётся пульс, а теперь внутри всё лязгает и спорит. Время больше не делится на секунды. Помоги мне вновь обрести лад.

Фея шагнула навстречу. На ней было платье цвета тумана, замершего над водой за миг до рассвета. Складки его прошелестели, точно сухая хвоя под дыханием ветра.

— Ты слишком долго слушал ход металла, — сказала она задумчиво. И чуть прикрыв глаза, промолвила: — Послушай не зубцы колёс, а то, как дышит этот полдень.

Часовщик опомнился. Звон в его голове уступил место иному ритму. До слуха его донеслось, как пробивается из земли ковыль. Как в небе наполняются водой и медленно плывут облака. Как по жилкам кленовых листьев течёт сок, а в волосах юной феи распускаются вишнёвые бутоны. Напряжение в груди лопнуло, точно перетянутая пружина.

— Теперь я слышу, — проговорил он.

Взгляд его стал спокойным, а пальцы окрепли. Часовщик поклонился ей и пошёл к мастерской, ступая в такт верному пульсу.

Но стоило в просьбу проскользнуть фальши — магия гасла. Румянец мерк на лепестках и рассыпался пеплом. Сизые хлопья витали в воздухе, путаясь в прядях волос. Они ложились на плечи, жгли кожу и оставляли багровые следы. Упрёк не касался лица феи. Обманщик немел на полуслове, тотчас понимая свою нелепость — досадную и блеклую, подобную праху цветов.

Благодарные горожане несли фее полотно, сохранившее сероватый блеск льна, кувшин молока или цветы, выращенные под окном. Таинственная дама принесла котенка.

— Возьми его, милое дитя. В минуты грусти только он утешит тебя.

Шлейф амбры и жасмина окутывал её, а вокруг головы пышно вилось облако волос.

— Какой он крошка! — девушка прижала котенка к себе, и он запустил нежные лапки в её пряди. — И такой беленький-беленький, а глаза — голубые-голубые! Я назову тебя Раннее Утро!

Первым трепетом души отзывалась фея, когда он заворожённо перебирал её локоны. Маленький друг вымурлыкивал из них горечь и ложь.

Гомон скворцов на крышах сменялся перекличкой соек, а дни складывались в месяцы. С опавшей листвой в его повадках проступило достоинство. Раннее Утро стал благородным котом. Снегом в лунную ночь сияла его шерсть. Подруги феи тонули в глубине его глаз цвета вековых ледников. Гадали они, что скрыто за этим спокойствием, когда он безропотно принимал их ласку.  Напрасно суетились вокруг яркие птички, не в силах поймать даже случайный взгляд. Дворовые псы и вовсе хотели дружить, и он отвечал вежливым мурлыканьем. Но лишь для феи таяли ледники.

Когда нагретые за день переулки начали остывать, юная фея вышла на крыльцо в наступающие сумерки. Она прислонилась к резной опоре, и кольцо волос упало на плечо. Задумчиво глядя сквозь ветви яблонь и тёмные арки домов, она вздрогнула, когда тишину прервал чей-то голос:

— Отчего красивые девушки вечно грустны?! — громко и, как бы со сцены, спросил он, довольный своей шуткой.

Раннее Утро лежал на нижней ступеньке, помахивая хвостом. Неподалёку, прямо в траве, раскинулся человек с бутылкой в руке. Его одежда, вытертая и залитая вином, выдавала привычку к искусному портному.

— Доброй ночи, — ответила она, вглядываясь в зыбкую тень под деревом.

— Слыхал я, волшебница есть в здешних краях? Я много волшебниц видал. И чудищ. И бравых ребят. В какие моря только не заплывал. Каких я не знал передряг!.. Всего побывало в жизни моей. А что за исход, посмотри. Пьянящее зелье в утробе моей — вот лучший товарищ и враг.

Он поднял бутылку, приветствуя не то даму, не то наступающую тьму.

— Это чудеса и приключения привели тебя к бутылке?  — ирония лениво скользнула в голос феи.

— Сама жизнь, — мрачно ответил он.

Раннее Утро поднялся на передних лапах и сел, глядя на человека. Его хвост замер, вздрагивая на кончике.

— Я познал то, что иному даже не вообразить, — неожиданно твёрдо начал тот. — По молодости лет я тратил жизнь на кутежи и авантюры. Да, хорошие были времена!.. — он поднёс бутылку к губам. — А потом я не заметил, как хитрые авантюры превратились в жалкие неудачи, а весёлые кутежи — в унылое пьянство. Мои долги росли со скоростью бамбука в сезон дождей. Жизнь стала невыносимой. Я готов был уйти туда, где меня не найдут даже кредиторы...

— Что ж ты сделал, раз до сих пор здесь? — пустословов юная фея не любила.

— Я нашёл эликсир, — сказал он точно о старой сплетне. — Да. Тот самый. Волшебный эликсир! — Он запрокинул бутылку, торжественно вскинув локоть, и приложился к горлышку.

— Что ещё за волшебный эликсир? — в ее меланхолии словно стало тесно и она сделала шаг к перилам.

— Ты разве не слышала об эликсире? — с притворным удивлением пропел он, растягивая интригу.

— Ни о каком эликсире я не слышала, — отозвалась фея в лад его издевке. Тёмная полоска в бутылке опускалась ниже с каждым глотком.

— Да... он был в красивой бутылке. На вкус — как вино самого высокого качества. Когда я и-испил его, — икнул он, — старые раны перестали ныть, всё тело обдало жаром и жаждой, а красавицы вроде тебя снова стали строить мне глазки. — Его глаза широко распахнулись, но веки тут же упали.  — Я отдал все долги. Завёл новых друзей. Закутил пуще прежнего...

— Отчего же теперь ты жалкий и пьяный валяешься в грязи? — в его слова она поверить не могла, но магия звала ее.

Он разлепил глаза, один за другим, и приподнялся на локте. Взгляд проваливался в ночную гущу, так и не нащупав силуэт.

— В моей жизни было всё, девочка. Я бороздил бескрайние моря и штурмовал гордые горы. Пересекал пустые степи и продирался сквозь чащобы, — голос его хрипел. — Был сказочно богат и безнадёжно беден. Знал дружбу и предательство. Млел от любви и горел от ненависти... Я испытал всё, что могло выпасть на долю человеческую! — вырвалось из него ржавым басом и захлебнулось кашлем.

Лунный свет прошил листву, упав на рассказчика. Над ним суетились огневки, обсыпая лохмотья белесой пыльцой.

Раннее Утро медленно поднялся на лапы. Белая шерсть встала дыбом. Он выпустил когти — их осмиевый блеск полоснул по ночи прежде, чем леденящее шипение хлестнуло воздух. Сорвались с веток заспанные птицы. Брызнули в щели ящерицы.

 — И где же взять тот эликсир? — перекрикивая кашель, спросила волшебница.

— Эль-ликсир?.. — переспросил он, обнимая пустую бутылку.

— Как его найти? — Она ступила с крыльца. 

Над городом показались первые звёзды. Очертания калины и боярышника нырнули вниз по ступенькам и скрылись за поворотом.

— А-аа... Видишь вон ту звезду? — он слабо повел кистью в просвет между яблок. — Иди за ней. Она приведёт тебя. К эликсиру...

— За какой? За какой звездой? — складки платья прошелестели по плитняку и опустились под деревом.

В небе, между ветвей, рассыпались звезды. Одна из них дрожала так низко, что фея подставила ей ладонь. Казалось, мерцающий свет коснулся пальцев холодком.

— Вон той? Ты уверен?

Но отвечать было некому. Рассказчик провалился в себя и мог издавать только булькающий храп.

На другой день под яблоней никого не оказалось. Одна примятая трава. Воздух повсюду сделался тяжёлым, сухим. Каждый глоток яичной скорлупой обдирал горло. Цикады сверлили слух. Где-то хлопали двери, плакали дети. Брусчатка подпрыгивала, выбиваемая из гнезд тысячами подошв. По улице проносились кто с узлами, кто с сундуками — город бежал.

— Что случилось? — окликнула их юная фея, прижимая руку к шее.

— Ведьма! Идёт страшная ведьма! — кричала толпа, не сбавляя шагу. — Росту в ней сажень, а то и больше, волосья седые по земле волочатся. Подглазья стекают к подбородку и капают, что свечной воск!

— Идёт она на всякого — сипели другие, — и заставляет страдать. Тоской и печалью питается её пустая душа. Города и сёла — всё поглощает, оставляя тлен и безволие!

Издалека донёсся звук — точно каменные глыбы волочат по мостовой. Шаги ведьмы поднимали желтое марево. Веки иссохли. Глазные яблоки болтались и вразнобой колотились о кость. На кого взглянет, тот оседал, где стоял, мучимый горем.

Купец, только что бойко торговал, но выронил счеты. Вместо расчетов в его голове — не то писком, не то звонoм — билась минута, когда он всё потерял. Ведьма вкушала эту муку, точно настой, что разом и травит, и лечит её. Плоть капала с лица, а тусклый колтун рос всё длинней, цепляя пыль и сор.

Что-то сдавило шею феи изнутри, глаза колол песок. В тумане юбки пыль встала колом. Повсюду оседала тоска... Мельник в амбаре зарылся в мешки с мукой. К пастуху жались овцы. Сквозь хлопающие на ветру калитки и опрокинутые лавки сочился их испуг, мелко пересыпаясь в подколенной ямке юной феи.

— Как мне это остановить? — Десятки вишневых бутонов обсыпали ее косички, но так и не раскрылись нежнейшие лепестки.

Она присела взять на руки кота и заметила вмятину под яблоней. След на траве еще шептал об эликсире, что превращал должника в вельможу. Выпрямившись и тряхнув подол от пыли, юная фея посмотрела на Раннее Утро. Их взгляды встретились как смальта и лазурь:

— Нам нужен эликсир.

Кот навострил уши и поднял хвост. В мешочек посыпалась горсть сушёных ягод и орехов. К ночи они вышли за ограду сада.

По тротуарам и палисадникам стелился мерцающий в луне эоловит. Цикад не слышно. Над пустой площадью стучал оторванный лист железа. Ссохшийся плющ царапал рамы окон. По опустевшей аллее, качаясь, двигалась фигура. В графитовой седине блеснул перламутр — то ли битое стекло, то ли ракушка. Ведьма возвышалась над лавками, точно обугленное стропило. Кожа высохла, обтянув острый каркас.

Раннее Утро скользил боком по ноге юной феи. Стропило замерло. Рыхлые мешки под глазами на секунду перестали течь. Последним снегом и первой вербой между двумя вибрировала озоль. В голых глазницах перестало колотиться. И если бы ведьма умела дышать, она бы затаила вздох, боясь спугнуть это мгновение. Этой заминки хватило: фея и кот пересекли аллею. Проулки растворили их тени и вывели из города.