Глава 18. Иллюзия спасения: Танцы на битом стекле

Экран ноутбука слепил глаза, выжигая остатки сна. Я замерла, глядя на мигающий курсор, как на пульс умирающего человека. Писать об Анаэле было больно, но писать о том, что последовало за его предательством, было противно. Я должна была признаться бумаге в самом страшном грехе: я пыталась вытравить один яд другим. Пыталась застроить зияющую дыру в душе чужими жизнями и фальшивыми улыбками.

В тот год я была как выжженное поле, на котором кто-то отчаянно пытался посадить цветы. Я заново училась красить ресницы, чтобы они не слипались от слез, училась держать спину ровно, но внутри по-прежнему гулял сквозняк — такой же ледяной, как в тот день, когда я вышла из больницы без Кларисс. Под моим сердцем была абсолютная, звенящая пустота.

Из заметок: Письмо №2 (29.10.2025г.) «Я больше не чувствую боли. Только безграничную, свинцовую усталость. Кажется, я каменею заживо. Вчера я еще искала твое тепло в складках одеяла, а сегодня хочу кричать на тебя, бить посуду, лишь бы почувствовать себя живой. Знаешь, я сегодня видела её во сне. Нашу дочь. Светлую, прозрачную, как утренний туман — маленькую Кларисс. Я так отчаянно хочу, чтобы хоть крупица нашей любви осталась под моим сердцем, даже если это будет моим пожизненным секретом. Странно, да? Мечтать о семье, когда мир рушится. Но я знаю одно: если у алтаря меня не встретишь ты, то пусть не встречает никто. Я не хочу видеть там чужие глаза».

И я вспомнила тот момент пару лет назад когда мы впервые расстались реальность не спрашивала, чего я хочу. Она подбросила мне «спасение» в отделе вино-водочных изделий. Мы только переехали, и я пошла за вином, чтобы залить горечь новоселья. Он стоял там — тридцатипятилетний монумент спокойствия и достатка. Статный, вежливый, пахнущий дорогим парфюмом и уверенностью.

— А у вас есть парень? — спросил он, и в этом вопросе было столько нормальности, которой мне так не хватало. — Нет, — отрезала я.

В голове эхом отозвалось: «Уже нет. Списана в тираж. Заменена на ту, что "очень нравится"».

Когда он попросил номер, я колебалась лишь миг. Злая, колючая радость вспыхнула внутри: «Гори сарай, гори и хата». Если Анаэль строит свое «долго и счастливо» на обломках моей веры, почему я должна задыхаться в этом склепе ожидания?

Через несколько дней начался мой персональный спектакль. Рестораны, в которых свет приглушен так же, как и моя совесть. Огромные охапки цветов, которые не помещались в вазы — те самые, о которых я грезила в семнадцать. Он был идеален. Он не требовал секса, он требовал права заботиться. Я чувствовала себя принцессой, которую наконец-то спасли из драконьей башни.

Но у каждой сказки есть изнанка.

Стоило мне на шаг отойти от его сценария — задержаться у подруги Кэри или просто не услышать звонок, — как принц превращался в надзирателя. Ревность вспыхивая мгновенно, переходя в крики, от которых вибрировали стекла. Я оправдывала его: «Он просто боится меня потерять. Он взрослый, он знает, как дорог этот мир». Я врала себе так искусно, что почти верила.

Кульминация наступила в доме его родителей. Это был храм семейного благополучия: «полная чаша», тихий смех, запах домашнего пирога. Глядя на их идиллию, я почти почувствовала, как кандалы прошлого спадают. И в этот момент он опустился на колено.

— Акаста, ты выйдешь за меня?

Вместо воздуха в легкие хлынул жидкий азот. Стены начали сжиматься.

— Я… я не знаю, — выдохнула я, и тишина в комнате стала режущей, как скальпель.

В машине по дороге домой его сорвало. Он требовал ответа, требовал моей жизни, моей подписи на контракте. Я была честна до тошноты: — Я не могу выйти замуж раньше, чем он. Я не готова. Всё еще слишком рано! — Вы год не общаетесь! — он ударил по рулю, и машина взревела. — Дай мне ответ позже, но не смей говорить «нет»!

Финал был написан у моего подъезда через несколько дней. Он пришел с очередным букетом, но в глазах была не любовь, а жажда власти. Когда он начал давить, я закричала так, как не кричала никогда в жизни: — МОЙ ОТВЕТ — НЕТ! СЛЫШИШЬ? НЕТ!

В ту же секунду его кулак просвистел у моего виска. Удар пришелся в дверь, заставив металл содрогнуться. Я отпрянула, вжимаясь в холодный бетон, чувствуя, как по спине пробежал ток первобытного страха.

— Я тебя боюсь! Уходи! — хрипела я.

Он исчез. Стерся из реальности, оставив после себя только запах вянущих роз и синяк на моей душе. А я осталась стоять в темноте подъезда, захлебываясь стыдом. Я чувствовала себя палачом, сломавшим человека, который предлагал мне спасение. Но даже под дулом пистолета я не смогла бы впустить его туда, где всё еще хозяйничал призрак моего корги.

Я поняла страшную вещь: я лучше буду гнить в одиночестве рядом с тенью Анаэля, чем жить в золотой клетке с кем-то другим.

[ Из архива Акасты. Запись в текстовом редакторе. Файл: «Танцы на битом стекле». Сохранено. ] 

«Я пыталась выжечь один яд другим, но чуть не разбилась о чужую жестокость. Дорогие рестораны, охапки роз и кольцо в руках тридцать пятилетнего мужчины оказались лишь красивым фасадом тюрьмы. Мой ответ — "нет". Потому что даже в самом глубоком одиночестве я остаюсь верна призраку, который никогда меня не отпустит».