Глава 5

Приказом из штаба дислокацию нашего легиона перевели в северные пустоши. Среди радиоактивных равнин и остатков древних городов, там, где ветер до сих пор нёс пепел давно погасших пожаров, нас готовили к тому, что ждёт за пределами планеты. Терра умирала медленно и красиво, и в этой красоте было что-то от долгой агонии: выжженные равнины, где когда-то стояли мегаполисы, засыпанные пеплом долины, небо, в котором пыль не оседала месяцами, будто сама атмосфера отказывалась хоронить то, что уже умерло. Мы были её надеждой.

Император уже начал возрождать планету, очищать генокод людей, отстраивать города. Говорят в его дворце даже высадили целый доисторический живой лес.

Пока бойцы были заняты тренировками, офицеры отлаживали взаимодействие с армейцами, а также получали новое снаряжение, перераспределили вооружение и активно наращивали численность. Все было стабильно. Случай на последней тренировке с тринадцатым легионом расследовался. Дознаватели пришли к выводу, что, ставшие виной вероломного нападения сервиторы были на учебном бою не случайно. Их снарядили и послали две семьи аристократов, пытаясь стравить два легиона астартес и заработать на этом свои преференции. Как поведал в дальнейшем Оссурос, Малкадор Сигиллит признал их виновными в измене и казнил каждого члена тех семей. Приговор в исполнение привели астартес тринадцатого легиона, как получившие наибольший ущерб - как никак они потеряли своего капитана.

После того, как я в личной беседе поведал о случившимся лорду командующему, он смог обеспечить нашу изоляцию со стороны других легионов и перевод на отдельный тренировочный полигон.

После, нас начали грузить в корабли. Практически весь легион был перебазирован на орбиту. Эти космические гиганты должны были стать нашим домом на десятилетия. Великий крестовый поход начался.

Однако прежде, чем покинуть Терру лорд-командующий отдал приказ покончить с религиозными культами крови, что обеспечивали нас рекрутами. Согласно Имперской Истине, основополагающего закона молодого Империума, не могло существовать никаких богов, религий, демонов и ангелов. А значит, все культисты, что следовали за нашим легионом десятки лет в своей вере нарушают закон Императора. Приговор за это может быть только один.

Я лично участвовал в зачистке их лагерей. Мы пощадили лишь детей, годных к возвышению. Все остальные, что младенцы, что старики, женщины и мужчины, были уничтожены. Галактика будет очищена светом Lex Imperialis.

Легиону выделили целый флот, и он стал нашим домом, нашей крепостью и нашей тюрьмой одновременно. Десяток крейсеров и три линкора, а также фрегаты и эсминцы сопровождения. Большинство кораблей сопровождения были новыми, только произведёнными на орбитальных верфях. Однако основные боевые корабли были стары, будучи построенными еще в период Долгой ночи. Их нашли на орбите Луны, среди обломков древних станций, и восстановили с той тщательностью, с которой реставрируют реликвии прошедшей эпохи. Возможно для флотских они представляли как яркий пример окончания закрытых варш маршрутов и начало воссоединение человечества по всей галактике.

Флагман флота, линкор класса «Диктатус» — «Гелиос», был чудовищем из металла и огня, пятнадцать километров от носа до кормы, бронированный адамантием, способный выдержать удары, которые разорвали бы на части любой другой корабль. Корпус покрывали изумительные барельефы, готические арки, орёл Империума, будто сам Император провёл по обшивке ладонью и благословил её на войну. На борту могли разместиться две гранд-роты астартес, а в ангарах стояли готовые к вылету «Громовые птицы», замершие, как хищники перед прыжком. Внутри «Гелиос» был целым городом: километры коридоров, тысячи кают, залы, арсеналы, хранилища, и его палубы звенели под тяжёлыми шагами так, что звон этот, казалось, оседал в костях. Однако внутри он был сер и не до конца отреставрирован. Многие палубы все еще хранили следы некогда бушевавшего здесь боя. Ни фресок, ни украшений. Лишь строгая функциональность спешивших фабрикантов снарядить бесчисленное войско Императора кораблями для покорения галактики.

На «Гелиосе» были залы для тренировок, где мы оттачивали навыки до тех пор, пока тело не переставало отличать движение от мысли, и арены, где мы сражались друг с другом, чтобы не забыть, что такое кровь под ногтями и что такое кровь на языке. Были и лаборатории, где апотекарии изучали наши тела, пытаясь выяснить причины терзающего нас голода и исправить этот дефект.

Когда мы поднимались на борт и смотрели в иллюминаторы, видя, как Терра медленно, неотвратимо становится всё меньше, пока не превращается в тусклую монету на черном сукне пустоты, мы понимали одну простую вещь без всяких слов: назад пути нет, и остаётся только вперед, только к мирам, которые ждут где-то там, в темноте, чтобы их завоевали.

«Гелиос» держал курс по мёртвому небу Терры, и вокруг него в вакууме плавали обломки старого мира, обугленные спутники, срезанные орбитальные платформы, искореженные корпуса того, что когда-то называли флотом, и все они медленно вращались в пустоте, как кости на дне высохшего озера. Война Объединения пожирала даже высоту, забирая себе не только землю, но и небо над ней. Терра была больна насквозь, от чёрных пустынь до верхних слоев атмосферы, где пепел и радиационная пыль месяцами не могли осесть, будто сама планета не хотела принимать собственную смерть до конца. Тем масштабнее и безумнее выглядел план Императора. И тем удивительнее было видеть, как даже среди мертвого космического мусора уже начали сновать шаттлы рабочих, что оценивали обломки и тащили их на переплавку. Человечество буквально поднималось из собственного пепла.

Командный зал «Гелиоса» был вылизан, как и положено кораблю легиона. Малкадор Сигиллит стоял у центрального стола, положив ладони на холодный край пикт-панели, и выглядел почти неприметно, если не знать, кто перед тобой: невысокий для таких залов, в простых темных одеждах, без всякой показной роскоши, будто нарочно спрятанный внутрь собственной тени. В нём не было силы, которая бьет в глаза, как у Императора. Зато была другая сила, тихая, долгая, та самая, что пережидает крики и остаётся, когда крики стихают. Рядом стоял лорд-командующий Ишидур Оссурос, неподалёку держался Кустодий Ра Эндимион, и золото его брони в полумраке казалось не сиянием, а старым тёплым огнём. Он не двигался, он просто присутствовал, и одного этого присутствия хватало, чтобы все остальные в зале помнили свое место, как помнит его пламя свечи рядом с открытым огнем.

Чуть в стороне, как тень, как шрам на стене, стоял агент Мальк, и его можно было бы принять за очередного адъютанта, если бы не взгляд, холодный, как инструмент, и такой же ровный, как человека, для которого чужая жизнь давно стала строкой в отчете.

Малкадор не любил показательные сцены, воодушевляющие речи и символы. Он был вторым человеком в Империуме не только по титулу, но и по той ноше, которую он нёс на себе так долго, что она давно стала частью его сути. Ему приходилось носить то, что Император носить не должен был: грязь, ложь, нож в темноте, которым перерезают горло опасности, пока меч на виду разрубает армии. Если Император строил мир-мечту, то Малкадор строил под этой мечтой опоры: кости, железо, кровь, бумагу, печати, приказы, тайные казни, всё то, без чего любая мечта рано или поздно проседает под собственным весом и рушится. И потому он делал то, что делал, и скрывал то, что скрывал, и не считал нужным объяснять разницу между этими двумя занятиями кому бы то ни было.

Проект «Аргентум» был не ошибкой, а страховкой, больной, отчаянной страховкой на всякий случай, и Малкадор до сих пор не мог решить, что тяжелее нести: то, что он на это решился, или то, что план сработал. Единственным выжившим, единственным адептус аргентум оказался Александр Род. Император о нем не спрашивал, и дело было не в равнодушии, а в том, что в его руках горела целая вселенная, и времени не хватало даже на собственные мысли, не то что на чужие. Через полгода Великий Крестовый Поход должен был покинуть Терру и каждый час до этого был обложен задачами так плотно, что между ними не оставалось щели для лишнего взгляда. Малкадор же умел одно: оставлять «чудеса» без присмотра ровно настолько, чтобы они успевали показать себя. Он видел возможность в этом молодом бойце, и в то же время видел риск. По отчётам, развитие на текущий момент одного из сильнейших астартес, молодого капитана Рода будто уперлось в некую внутреннюю отметку, как будто он нашел в себе предел и с тех пор бился о него лбом снова и снова, не замечая этого. Это и привело Сигиллита на «Гелиос» лично.

Малкадор поднял взгляд на Оссуроса, после того, как он закончил доклад о ситуации в легионе.

— Что ты можешь сказать о капитане Роде?

Спокойствие Малкадора было обманом, ловушкой для тех, кто путал тихий голос с мягкосердечным: он всегда говорил так, будто уже всё решил и просто проверяет, не упустил ли деталь, и меньше всего на свете любил сюрпризы, особенно в виде трехметрового «сына» девятого легиона. Все характеристики творения Астарты были усилены и увеличены. В том числе и странную особенность их легиона, что они так упорно прятали. В данный момент девятые были самыми агрессивными и безудержными, буквально топя каждую свою битву в крови.

Оссурос на миг задумался, и это выглядело почти неестественно, ведь астартес обычно отвечали быстро, но Ишидур принадлежал к тем немногим, кто предпочитал детально осмысливать каждое свое слово.

— Он прекрасный капитан, — сказал он наконец. — Он трудолюбив, держит роту в узде, тренируется сам и тренирует своих братьев больше, чем кто либо другой. Отведенное время на сон предпочитает тратить на изучение стратагем и тактической литературе. Его рота является образцовой и одной из лучших в легионе, на зависть более опытным капитанам. Однако его личное мастерство позволило ему добиться безусловного уважения среди каждого брата. — В конце Оссурос не мог не улыбнуться, вспомнив скольким Род успел бросить вызов и как жестоко с ними расправиться, пока его не стали уважать даже самые старые ветераны девятого.

Он говорил сухо, но в голосе всё равно проступала гордость, не отцовская, а такая, какую испытывает воин, глядя на хорошо наточенный клинок в собственной руке.

— Он первым лезет туда, где пахнет гибелью. Умеет командовать. Умеет воодушевлять. И что важнее, он всегда старается сохранить жизнь своих парней. Его потери одни из самых низких. — закончил характеристику Ишидур.

Малкадор не выразил ни одобрения, ни сомнения, лишь слегка склонил голову, будто вслушивался не в слова, а в то, что пряталось у них за спиной.

— А что с тем случаем в подуровне столичного улья? — спросил он так, будто речь шла о сбое в снабжении.

Мальк подсказал, не меняя выражения лица:

— DZ-4515.

Оссурос взял паузу, и лицо его потемнело, словно по нему прошла тень тучи, которой в командном зале взяться было неоткуда.

— В ходе подавления бунта первое отделение роты Рода, с ним во главе, встретили изменников, — произнес он осторожно. — Громовые Воины, точнее то, что от них осталось. Они были в состоянии дикости, но при этом ослаблены неизвестной болезнью. Громовые воины разорвали братьев. Десять погибших за пять секунд. Род ворвался в схватку и при поддержке отделения сержанта Кулла смог остановил их.

Малкадор перевёл взгляд на Малька, и взгляд этот был обращен не на подчинённого, а на нечто вроде собственного второго глаза, вынесенного за пределы черепа.

— Тела громовых воинов разорваны, — произнёс Мальк, будто цитировал протокол вскрытия. — Отдельные части, в основном внутренности, отсутствуют. Оружие и силовая броня изъяты.

В зале повисла тишина, плотная, как бронепластина, такая, что даже сервосистемы вдруг показались громче обычного, и Ра Эндимион не шевельнулся, но Малкадору почудилось, что золотой великан стал внимательнее, будто натянулась невидимая струна где-то у него внутри.

Сигиллит снова посмотрел на Оссуроса.

— Понятно, — сказал он так, будто это слово могло означать что угодно: похвалу, приговор или предупреждение.

Он выпрямился, и на мгновение в его фигуре проступило то, что обычно оставалось скрытым: тяжесть власти, не громкая, не сияющая, а именно давящая, такая, что воздух в зале будто становился гуще.

— Скоро прибудет первый капитан четвертого легиона, в настоящее время возглавляющий легион, Кидомор Форрикс — продолжил Малкадор. — Ваша задача помочь четвертому в приведении к согласию Венеры. Их больше и они снаряжены нашей лучшей осадной техникой, поэтому операция поручена им. От вас требуется содействие во взломе обороны противника.

Он выдержал паузу и продолжил.

— Ишидур. Вашим легионам предстоит первая кампания Великого Крестового Похода. — Он произнес это без торжественности, как будто выдавал нормы патронов. — Император будет занят замирением Марса и дополнительных ресурсов выделить вам не получится. Кроме этого, требуется провести всю компанию в максимально сжатые сроки и обезопасить наши тылы перед полноценным освоением Солнечной системы. У вас год, не больше.

Он посмотрел на Оссуроса так, как смотрят на клинок перед боем, оценивая его заточку.

— Однако до начала боевых действий, я хочу увидеть вас в деле. Устройте небольшой турнир с четвёртым, заодно сможете познакомитесь. — В уголке губ Малкадора дрогнуло что-то похожее на улыбку, но скорее это была усталость.

Оссурос опустил голову на долю секунды, и этот жест на языке астартес означал разом и согласие, и клятву.

— Будет исполнено, лорд Сигиллит.

Мальк опустил глаза в датапад.

— Турнир можно подготовить за сорок восемь часов, — сказал он. — Если первый капитан четвёртого прибудет по графику.

— Прибудет, — ответил Малкадор. — У него дисциплина крепче брони. — Он повернулся к выходу.

Позднее, уже в коридоре Ра Эндимион заговорил и голос его прозвучал низко, гулко, будто где-то в груди у него отдавался удар колокола.

— Если хотите проверить Рода, — сказал он, — пусть сражается в нечестных спаррингах.

Малкадор даже не посмотрел на своего сопровождающего, а лишь усмехнулся одной ему известной шутке.

— Именно это я и собираюсь сделать, Ра.

Шлюз десантного корабля открылся с долгим утробным вздохом, и этот звук был знаком каждому, кто хоть раз ступал на борт старого транспорта. Свет ангара хлынул внутрь ровным холодным потоком из сотен потолочных панелей. Он падал на безупречно чистый серый керамит палубы и на стройные ряды фигур, стоящих в тридцати метрах от рампы. Я замер на пороге и почувствовал, как внутри него шевельнулось привычное глухое напряжение. Тот самый фоновый гул никогда не умолкал полностью, но сейчас он лишь тихо напоминал о себе. Капитан сглотнул металлический привкус во рту, подавил импульс и шагнул вниз на твёрдый металл.

За спиной поднялись со скамей тридцать братьев Девятого легиона, и их движение сопровождалось знакомым лязгом керамита и скрипом ремней. Кулл протиснулся мимо Рода, едва не задев его плечом своим массивным корпусом. Цепной двуручный топор был закинут за спину лезвием вверх, и зубья пилы мелко дрожали от вибрации ещё не остывших двигателей. Сержант щурился на яркий свет ангара с выражением человека, который слишком долго просидел в темноте и теперь не знает, радоваться ему или нет. Следом шёл Элиас, аккуратный и собранный, с двумя силовыми мечами на магнитных креплениях у бёдер. Его лицо оставалось невозмутимым и чуть отстраненным, скрывая за этой маской то, о чём лучше было не спрашивать вслух. Остальные братья тянулись за ними живой цепью, и каждый шагал с тем особым хищным вниманием, которое отличало Девятый легион от всех остальных. Их взгляды скользили по ангару не просто осматриваясь, а измеряя расстояния и оценивая толщину переборок.

Ангар флагмана Четвертого легиона поражал своими размерами и стерильной чистотой. Потолок уходил вверх на добрых сорок метров, теряясь в белом свете панелей. Вдоль стен стояли укрытые брезентом транспортные машины и артиллерийские лафеты, и воздух был пропитан запахом машинного масла и свежей краски. Палуба была выметена так тщательно, что на ней не осталось ни единого пятнышка или царапины.

Навстречу гостям стоял молчаливый и абсолютно ровный строй из сотни бойцов в сером керамике. Это был не парадный расчёт, а именно тот порядок, которым Четвертый легион встречал равных себе. За строем стояла группа офицеров, и в её центре находился первый капитан Кидомор Форрикс. Род увидел его и сразу понял, какой человек держит этот легион на своих плечах в отсутствие примарха. Форрикс был стандартного роста по меркам Астартес, но стоял с такой прямой и непоколебимой уверенностью, что рост переставал иметь значение. Руки были сложены за спиной, а взгляд цепко оценивал приближающихся гостей, словно мастер-каменщик осматривает новый блок гранита на предмет скрытых трещин. Рядом с ним стояли его капитаны.

Лорд командующий Ишидур Оссурос шёл впереди делегации Девятого с достоинством человека, знающего цену своим воинам. Род видел его широкую спину и номерной знак на затылке шлема, и знал, что Оссуросу не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в присутствии братьев. Чуть позади и сбоку шел командор Гаррек Абнет, массивный и широкоплечий, а за ним тянулись гранд-капитан Торрес и молодой, длинноволосый командор Деметриос Хул с неизменной улыбкой. Они были доверенными советниками Ишидура и непревзойденными воинами.

Ишидур остановился в трёх шагах от Форрикса и мы замерли за его спиной одновременно, без всякой команды. Это произошло само собой, как останавливается стая, когда вожак поднимает голову. Кулл занял место слева, и зубья его топора поблескивали в белом свете ангара. Элиас встал справа, положив ладони на рукояти мечей с той привычной небрежностью, с которой кладут руки на колени.

Форрикс смотрел на меня и в этом взгляде не было ни вражды, ни холодного оценивания перед боем. Было лишь искреннее удивление, потому что видеть такой гигант как я не могу не привлекать внимание. Три метра роста и двухметровый клинок на поясе производили впечатление, которое невозможно передать словами. Лорд Оссурос представил меня с той спокойной теплотой, с которой старший брат представляет младшего.

— Это чемпион нашего легиона, капитан первой роты второго батальона первой гранд-роты Александр Род.

Форрикс кивнул и протянул руку. Я ответил на рукопожатие аккуратно, его ладонь утонула в моей огромной длани, как тонет монета в руке фокусника. Первый капитан Четвёртого пожал крепко и по-деловому.

— Добро пожаловать на борт. Ты не уступаешь кустодиям в росте и если твои навыки хотя бы вполовину так хороши как гвардии Императора, то девятому чертовски повезло иметь такого брата.

— До золотых стражей Императора мне еще расти и расти — скромно ответил я.

Мы направились вглубь корабля. По коридору флагмана звук шагов сливался в один ровный гул керамита о металл. Смертные исчезали с нашего пути, астартес четвертого легиона выстраивались вдоль прохода и с уважением склоняли головы. Я шёл в середине колонны и чувствовал дыхание Кулла у себя за спиной и присутствие Элиаса сбоку. Тридцать братьев дышали и шагали в такт, и этот ритм был похож на работу большого живого механизма. Фоновый гул внутри стал тихим и почти неслышным, и он позволил себе не считать импульсы хотя бы несколько минут. Впереди, за поворотом коридора, уже пахло предстоящей битвой.

Малкадор внимательно наблюдал за боями. Четвертый легион был крайне удобным средством. Они были стабильны, обстоятельны и идеально выполняли свою единственную задачу — штурмовать укрепленные районы врага. Каких то индивидуальных особенностей пока еще не сформировалось, но мудрый взгляд старца уже отметил те качества, что помогут легиону на трудном пути покорения галактики. Девятый легион также был скорее штурмовым подразделением с действительно выдающимися показателями. Однако Малкадора настораживали те практики и традиции, что они унаследовали от своих доноров. Девятый был единственным легионом, что забирал самых отчаявшихся, мутантов, а иногда и вовсе зверей в человеческом обличье. Их темпы возвышения не могли не радовать, однако их повышенная агрессия и желание вести бой максимально кроваво давали опасные сигналы. Сейчас они даже более нестабильны, чем закрытый от всех шестой легион.

Но пока выгода превышала возможный негатив. Умелый политик, стратег и интриган знал как правильно использовать даже такой инструмент. Самые трудные участки будущего Великого крестового похода исчерпают ресурс легиона, а оставшиеся подразделения будут приданы в усиление экспедиционным флотилиям. В любом случае, в текущий период мощный кулак, готовый ринуться в самую отчаянную атаку и устрашить своей тактикой даже самых беспощадных врагов, себя полностью оправдывал.

Но кроме самого легиона, будущего Регента Терры интересовал и один, самый заметный среди всех, астартес. Капитан Род был уникальным мутантом. Другие считали, что из-за случайной мутации его осмодула работала дольше, в связи с чем его тело и мышцы вымахали до таких размеров. Да, он безусловно превосходит любого астартес в силе и скорости, выносливости и реакции. Но Малкадор знал, что результат проекта Аргентум ограничивается не только этим. Потенциал для развития практически не ограничен. Действительно уникальная мутация в не менее уникальном проекте. Такие возможности. И такое разочарование.

К сожалению, единственным успехом, который в настоящее время не было возможности повторить стал сын девятого легиона. Брат пожирателей мертвых. Нет, если переключить Велизария Коула на этот проект, он, вероятно, добьется стабильного результата. Но сколько на это уйдет времени без помощи Императора? Он занят настолько, что времени на этот проект не найдет точно, а сам Коул сейчас вынужден решать миллион проблем и доводить до нужных кондиций процесс создания астартес. Трагедия третьего легиона, печальные результаты других легионов, бессмысленное сопротивление генокультов Луны - все это создает слишком большой фронт работ для Коула. Вероятно в будущем он вернется к этому вопросу, но точно не сейчас.

Сейчас Малкадору оставалось наблюдать за одолевшем в честных дуэлях каждого из чемпионов четвертого легиона Родом. Он, не без труда, но все же сразил всех бойцов, что бросили ему вызов. И сейчас, казалось, был вновь готов биться против любого врага.

— Твой анализ — тихо проговорил Малкадор.

Рядом стоявшая тень великого старца, золотой факел, освещающий своим присутствием всю палубу слегка повернул голову и тихо промолвил:

— Потенциал есть. Но он не понимает куда ему дальше двигаться, пытается адаптировать имеющиеся знания и опыт астартес на свое тело, однако это лишь замедляет его. Для дальнейшего развития ему нужны методы тренировок моих братьев или глубокая переработка собственных. Кроме того, психологическое состояние нестабильно. Ему, вероятно явно сложно сдерживаться. В дуэлях он скатывается в неконтролируемую ярость, что рушит его рисунок боя, однако его повышенные характеристики спасают. Вероятно, в бою с настоящим противником его ярость ничем не ограничена и результат может быть даже хуже. Плюс ментальная усталость от сдерживания будет копиться. Момент, когда он сорвется окончательно и погрузиться в вечную битву однажды наступит. — неожиданно длинную речь выдал кустодий, дав полноценный анализ аномального астартес.

Малкадор задумался, услышав в словах гвардейца подтверждение своим прогнозам.

— Хорошо, проверь его в бою. Испытай, доведя до предела. Справится — будешь обучать его. Нет, оставь. Он еще сослужит делу Императора, доблестно погибнув в одной из битв.

Гул двигателей флагмана проникал на арену не звуком, а вибрацией. Она шла через палубу, через подошвы сапог, через колени, через позвоночник, и в конце концов оседала где-то в основании черепа, тихим, неотступным гудением, которое Род перестал замечать много лет назад, но которое сейчас, стоя посреди искалеченного металла арены, он чувствовал заново. Будто корабль дышал вместе с ним. Воздух был плотным от озона и горячего масла. От того особого запаха раскаленного металла, который остаётся после столкновения силовых клинков, и под этим — более тонкий, более старый запах пота и крови, впитавшийся в палубу за годы поединков между легионерами и их изнурительных тренировок. Жёлтые лампы под потолком ангара мигали через равные промежутки, будто у корабля тоже был пульс, и в их свете пыль, поднятая недавними схватками, висела золотистой взвесью, медленно оседая на вмятины и царапины, покрывавшие пол сотнями маленьких историй о прошлых боях.

Род стоял, слегка расставив ноги, и чувствовал, как грудь под керамитовой пластиной поднимается и опускается в такт дыханию, ещё не выровнявшемуся после последнего поединка. Пот стекал по вискам внутри шлема, и вентиляционная система тихо посвистывала, пытаясь угнаться за его телом. Сервоприводы брони издавали негромкое шипение при каждом движении плеч. Тот звук, который он слышал столько раз, что перестал его слышать вовсе. Однако теперь вдруг снова услышал, потому что тело было живым, разгоряченным, наполненным той особой послебоевой ясностью, когда каждая мышца помнит о своей силе и радуется ей. Рукоять клинка была тёплой в его перчатке от его собственной ладони, и он на секунду позволил себе просто держать его, не сжимая, чувствуя вес металла, который был продолжением его руки уже дольше, чем он мог бы точно сосчитать. Сколько уже прошло лет? Тридцать? Больше? Память павших братьев и побежденных врагов размывала понятие времени, заставляя проживать чужие жизни в момент поглощения.

Он был доволен. Это было простое, почти детское чувство, и он не стыдился его. Все десять чемпионов четвертого легиона легли под его клинком за последний час. Повергнутые, обезоруженные, придавленные к палубе весом его силы. Трибуны шумели, братья ликовали, а кузены чувствовали достойного победителя. Он чувствовал себя огромным. Не только в буквальном смысле — хотя три метра его роста давили на пространство арены так, что даже собратья по легиону казались рядом с ним детьми, — но и в том смысле, в каком чувствует себя человек, доказавший себе нечто важное.

И тут по трибунам прошла тишина. Не та тишина, что наступает после удачного удара, когда зрители замирают в восхищении, а другая — плотная, липкая, будто из воздуха разом выкачали весь звук. Род поднял взгляд, ещё не понимая, что происходит, и увидел, как расступаются воины обоих легионов, освобождая проход у дальнего края арены. В этот проход, без объявления, без герольда, без единого слова, вошёл он.

Золото. Это было первое, что бросалось в глаза. Тяжесть золота, будто доспех был отлит не из металла, а из самого времени, спрессованного в латы. Кустодианец шёл медленно, но в этой медленности не было ни капли неуверенности. Наоборот, было что-то прямо противоположное, абсолютная, неоспоримая уверенность существа, которому некуда спешить, потому что оно уже находится именно там, где должно быть. Род почувствовал, как у него внутри что-то сжалось, тонкое, холодное чувство, похожее на то, что испытываешь, стоя на краю обрыва и глядя вниз. Не страх ещё, но предчувствие страха, тень, отброшенная чем-то, что ещё не случилось. И это чувство совершенно не понравилось ни самой сути астартес, ни его вечному Голоду.

Никто ничего не объявил. Не было судьи, поднимающего руку, не было ритуальных слов о товарищеском поединке во славу Императора. Просто золотой воин остановился в десяти шагах от него, и в этой остановке было столько же смысла, сколько в целой речи.

Я всё понял. Я бы мог отказаться. Мысль эта промелькнула и исчезла раньше, чем он успел ее толком додумать. Отказ был немыслим не из страха перед тем, что подумают другие, а из чего-то более глубокого, из того упрямого, воинского нутра, которое не позволяло повернуться спиной ни к одному вызову, брошенному моей силе.

Я кивнул коротко, по-солдатски, тем движением подбородка, каким Астартес приветствуют равных. Кустодианец не ответил на кивок. Он спокойно поднял оружие. В этом небрежении было и презрение и констатация того факта, что Род здесь не действительно серьезный соперник, к которому стоит готовиться.

Атака пришла без предупреждения. Не рывком, не разгоном, а будто щелкнул выключатель, и золотая фигура оказалась перед ним. Клинок рассек воздух со звуком, похожим на выдох великана. Я едва успел вскинуть свой двуручный меч, чтобы принять удар на адамантий. Столкновение отдалось в его руках так, будто по костям ударили молотом, вибрация прошла от запястий до плеч, до основания черепа, и в ушах на мгновение зазвенело, тонко и высоко, как будто весь мир превратился в один длинный колокольный звон. Пришлось отступить на полшага. Впервые за весь день кто-то заставил меня отступить. В глубине сознания что-то удивленно и почти обиженно шевельнулось. Как ЭТО победить? И, разумеется, Голод уже был здесь, обещая силу и победу. Нужно было лишь отдаться ему полностью и тогда...

Я парировал второй удар, третий, и с каждым разом чувствовал, что собственная сила, та самая, которой я еще минуту назад так гордился, стоя посреди арены, оказывается не более чем базовой линией, от которой отталкивается нечто гораздо большее. Кустодианец двигался не быстро в том смысле, в каком быстры молодые Астартес, рвущиеся доказать себя. Он двигался точно, будто каждое движение было вычислено заранее, отрепетировано не годами, а веками, отточено до такой степени, что в нём не осталось ничего лишнего, ничего случайного, ничего, что можно было бы предугадать. Здесь было чистое, обнаженное совершенство формы.

Искры посыпались от наших клинков на очередном столкновении, и я почувствовал, как сервосистемы брони на долю секунды перегружались, компенсируя чудовищную силу удара, а в шлеме мигнул предупреждающий индикатор где-то на периферии зрения. Дыхание участилось.

Секунды потекли странным образом, растягиваясь и одновременно сжимаясь, так что я потерял им счет где-то между десятым и пятнадцатым обменом ударами. Я прошёл через изнурительные бойни Объединительных войн, научившись главному: выносливости не как физическому качеству, а как воле, как отказу признавать усталость до тех пор, пока тело буквально не откажет. Приходилось держаться только на этом. Каждый парированный удар был маленькой победой, каждая секунда, которую я выстоял против гвардейца Императора, была доказательством того, что я не просто мясо в броне, а воин, обученный тысячей мелких смертей на полях сражений.

Но Кустодианец не уставал. Будто передо мной сражался не человек, каким бы улучшенным он ни был, а сама планета, вращающаяся вокруг звезды с механической, равнодушной неизбежностью. Ра — так, кажется, звали его, Он не злился, не торопился и даже не издевался. Не позволяя себе ни единого лишнего движения, которое выдало бы удовлетворение или раздражение. Он просто существовал в этом бою так, как существует закон гравитации — неумолимо, без эмоций, без намерения причинить боль, но и без малейшей возможности ее избежать.

И тогда пришло понимание. Если бы кустодий хотел, я бы уже был мертв. Значит он дает мне шанс показать все, на что я способен с достойным противником.

Я взревел и усилил натиск. Мышцы уже начали гореть тем особым огнем, который приходит после предела, тем ощущением, будто под кожей развели костёр. Плечи, державшие вес двуручного клинка удар за ударом, наливались тяжестью, знакомой по долгим маршам через выжженные степи давно погибшего мира. Когда даже организм астартес начинал отказывать и каждый следующий шаг казался последним, а потом наступал ещё один, и ещё. Дыхание сбивалось, вентиляция шлема больше не справлялась, и стекло визора начало запотевать изнутри от тёплого, влажного выдоха, размывая золотую фигуру перед ним в мерцающее, неясное пятно, будто я смотрел на солнце сквозь слёзы.

Скорость обмена ударами нашего поединка вышла за нормы даже астартес и все окружающие притихли, молча впитывая опыт поединка.

Броня трещала в швах на плечевых сочленениях и где-то в глубине сознания начал считать удары, потому что счёт был единственным, за что можно было уцепиться, единственной опорой посреди этого нарастающего хаоса. Кустодий менял стили боя, рвал шаблоны движений и заставлял пристраивать комбинации так часто и естественно, будто в этом и был его стиль. Двенадцать. Тринадцать.

Тело было на пределе. Разум разрывался между постоянной попыткой уследить за движениями чудовища в золотом и гневом и яростью Голода, что так жаждал взять верх. Сбросить оковы и наконец показать надменному молчаливому ублюдку, кто здесь альфа. Я вспомнил вдруг, без всякой причины, лицо отца, точнее не лицо даже, а его отсутствие, серое пятно там, где должно было быть воспоминание. Вспомнил запах горящего пластика из детства, из тех лет, что предшествовали всему, что я теперь собой представлял. Мысли путались, всплывали и тонули, как обломки в штормовом море, но тело продолжало двигаться на одной лишь гордости.

И в момент, когда казалось еще чуть чуть, и разум сдастся от перегрузки, тело откажет и все же подведет меня... клинок Кустодианца всё-таки достал меня.

Это случилось не через ошибку. Точнее, я просто не знаю где именно ошибся. Но в какой-то момент угол атаки оказался на волос точнее, чем в предыдущий раз, будто Кустодианец нашёл щель, которой не существовало, и провёл лезвие вдоль наплечника вниз, прорезав керамит, прорезав нижний слой. Я почувствовал, как холод стали сменяется горячим, разрывающим ощущением там, где металл встретился с плотью под ней. Боль пришла не сразу, Горн стал активно бороться с раной и запустил регенерацию. Сначала пришло удивление, короткое узнавание того, что ранен, а уже потом, с задержкой в секунды, нахлынула сама боль, острая и одновременно тупая, будто меня одновременно ударили и разрезали. Я почувствовал вкус собственной крови во рту солоноватый, металлический вкус. Тот самый, который тело знало лучше, чем любое другое существо во вселенной, потому что кровь была моим же проклятием и моей же сутью одновременно.

И мир начал краснеть по краям.

Это как прилив, медленный и неотвратимый, будто где-то в глубине моего существа открылся шлюз, и через него хлынула жажда.. Звуки боя начали тонуть — лязг металла, гул двигателей, шёпот трибун, всё это отдалялось, будто я погружался под воду, а взамен нарастал другой звук, глухой, ритмичный гул собственного сердца, стучащего где-то в ушах, в горле, в самих костях. Желание пришло следом: желание убить, разорвать, утопить эту арену, эти трибуны, этого золотого воина в крови. Забыть о правилах, о чести, о товарищеском поединке. Забыть обо всём, кроме сладкой, оглушительной резни, которая казалась в эту секунду единственной настоящей вещью во всей вселенной. И наконец утолить абсолютную, древнюю, всепоглощающую жажду крови.

Я почувствовал как пальцы на рукояти клинка сжимаются с силой, которой не было мгновение назад. Как рычание рождается где-то в груди, ещё не вырвавшись наружу. Но часть меня, та что всегда представлялась образом уродливого мутанта, с клешней и металлическими набойками на лице, каким я когда то выглядел, та, самая упрямая часть, что помнила лицо своего отца, детскую мечту, веру первого сержанта и самое главное — помнила кем она поклялся быть. Эта часть закричала внутри черепа: НЕТ. Не так. Не здесь. Не против Его гвардейца. Перед глазами встал плац, где я дал клятву. Вспомнилась тяжесть слов, которые произносил, стоя на коленях. Я уцепился за эти образы, как утопающий цепляется за обломок доски, невзирая на то, что доска слишком мала, чтобы спасти, но всё равно не разжимая пальцев.

Сквозь запотевшее стекло визора, сквозь красную дымку, застилавшую края зрения, я поймал взгляд Кустодианца. Он смотрел прямо на меня, спокойно, без тени презрения, без страха, без какого-либо суждения вообще. Он просто наблюдал за тем, что происходит. И этот взгляд, его спокойствие, его почти сочувственная невозмутимость стал моим якорем. Не потому что он пытался помочь, а потому что в этом взгляде не было ничего, за что можно было бы зацепиться ярости. Ничего провокационного, ничего, что оправдывало бы срыв. Просто пара глаз, ожидающих, чем закончится эта внутренняя буря.

“Я воин Императора. Я защитник человечества. Я есть погибель чудовищ, а не суть их!"

Я сжал зубы так, что заскрипела эмаль, и заставил себя дышать. Вдох, растянутый на три удара сердца, выдох, растянутый ещё дольше, заставил образы пепла и криков, отступить туда же, куда отступала обычно вся боль, в тот угол сознания, где держал взаперти всё, что мешало быть тем воином, каким я должен был быть, а не тем зверем, каким мог бы стать. Каждая секунда этой внутренней борьбы стоила мне реальных и физических сил. Тех самых, что должны были идти на удержание клинка, на парирование следующей атаки. И я почувствовал как то немногое, что оставалось от выносливости, утекает не через раны, а через саму эту битву внутри собственного черепа.

Я удержал себя. Красная дымка отступила, оставив после себя лишь дрожь в руках и странную, тяжелую пустоту там, где секунду назад бушевало пламя. Но цена этого удержания стала очевидна в следующее же мгновение.

Последний удар пришёл не как гром, а как нечто до странности тихое, будто сама неизбежность решила, что кричать больше не о чем. Клинок Кустодианца скользнул вдоль моего меча снизу вверх. Движение я смог заметить лишь за долю секунды до того, как оно завершилось и не смог отреагировать, потому что тело было слишком истощено, а рефлексы слишком заняты предыдущей битвой, чтобы ответить на эту. Оружие вырвало из рук. Идеально рассчитанный удар гвардейца Императора, что воспользовался моментом, когда моя хватка на долю секунды ослабла от усталости. Следом сразу же второй удар золотым сапогом, что, пришёлся в грудную пластину с силой, которая швырнула меня назад, как будто я был не трехметровым гигантом в силовой броне, а тряпичной куклой.

Спина ударилась о металл палубы с глухим, тяжелым звуком, отозвавшимся во всём теле. Меч стукнулся массивным лезвием о пол где-то в стороне. Я лежал, глядя в потолок ангара, туда, где мигали желтые лампы, туда, где висела золотистая пыль, оседающая медленно, как снег, который никогда не долетит до земли.

Дыхание рвалось из груди тяжёлыми, хриплыми толчками. Я слышал собственное сердце чувствовал, как боль от раны, что уже активно зарастала, пульсирует в такт этому сердцу. Тупая боль, настойчивая, напоминающая о себе с каждым ударом. Понимание поражения приходило не вспышкой, не унижением, а медленно, тяжело, как остывает раскалённый металл, отдавая тепло воздуху по крупицам, пока не сравняется с ним полностью. Я проиграл.

Шаги кустодия удалялись по металлу. Ровные, неторопливые, без единой нотки торжества. Звук этот тоже растворялся постепенно, как будто уходящий воин был частью того же гула, что заполнял этот корабль всегда, до его рождения и после его смерти. Никто на трибунах не издал ни звука. Даже воины четвертого легиона, ещё недавно наблюдавшие за моими победами с завистью и уважением, теперь молчали, будто стали свидетелями чего-то, что выходило за пределы обычного соперничества легионов.

Я лежал на спине, чувствуя, как холод палубы проникает сквозь трещины в броне, и думал не о поражении как таковом, а о том, что узнал о себе в те несколько секунд, когда мир окрасился в красный цвет по краям. Я всегда знал о Жажде. Все мои братья знали. Это было частью того, кем мы были, той ценой, которую мы платили за свою силу. Я удержался. В очередной раз. Но как будто каждый раз это становилось все труднее. Чем реже были настоящие битвы, тем реже я утолял жажду и тем сложнее было контролировать своего зверя.

Кто-то приближался. Я услышал шаги, мягкие, уверенные. Мой верный первый сержант. Кулл.

Он подал мне руку

— Ну ты зверь, капитан. Я на секунду подумал, что ты поломаешь эту желтую игрушку! Вы так разогнались, что я пропустил половину ваших движений! Невероятное зрелище!

Я принял руку и поднялся. Тело уже было готово вновь бросится в бой, как будто и не было этой стычки на грани. Но я знал, что это не совсем так и ресурсов у организма осталось существенно меньше.

Я еще формулировал остроумный ответ, как начавшиеся разговоры и хлопки братьев заглушил громкий стальной голос. Вперед вышел Малкадор и объявил

— Это был славный бой. Капитан Род, ты по праву стал сильнейшим среди собравшихся. Но впереди вас всех ждут ужасы Долгой ночи. Чужие будут обладать невероятными способностями. Вы не должны прекращать становится лучше день ото дня. Даже сильнейшего из вас могут сразить. Однако ваша сила не в индивидуальном мастерстве, а в братстве, в крови, что течет в ваших жилах и в долге, что скрепляет вас сильнее любых уставов. Впереди вас ждет Венера. Так покажите Императору и всему человечеству, на что способны его легионы.

Братья одновременно ударили себя по пластинам брони и выкрикнули

— За Императора!

— А ты же, юный чемпион, ты заслужил свою награду. Ра Эндимион будет наставлять тебя. Докажи делом, что ты лучший.