Глава 2

Спустя 2 года.

24 ноября 1956 года. В доме стояла та самая звенящая, почти осязаемая тишина, которая поселилась здесь два года назад. Воздух казался густым, пропитанным пылью и невысказанными словами.

Брюс сидел в старом кресле, перелистывая одну и ту же книгу, буквы в которой давно слились в серые пятна. Карла стояла у окна, глядя, как серый ноябрьский дождь размывает очертания сада. В центре гостиной, на стене, висело массивное зеркало в потемневшей от времени раме.

Два года назад оно было порталом. Два года назад в его глубине, за тонкой пеленой стекла, они видели лица матери и отца — испуганные, зовущие, запертые в каком-то ином, холодном измерении. Тогда дети кричали, били по стеклу кулаками, пытаясь вытащить их обратно. А потом зеркало просто погасло. Оно стало обычным, скучным предметом интерьера, отражающим лишь их собственные повзрослевшие, осунувшиеся лица.

Карла медленно повернулась. Её взгляд привычно скользнул по гладкой поверхности зеркала, не найдя там ничего, кроме пустоты комнаты.

— Брюс, — тихо позвала она, и её голос прозвучал как шорох сухих листьев. — Помнишь, какое число будет послезавтра?

Брюс поднял голову. Его глаза, когда-то полные детского ужаса, теперь были холодными и сосредоточенными. Он медленно закрыл книгу.

— Да, — ответил он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Эту дату невозможно забыть.

26 ноября. День, когда всё началось. День, когда родители вошли в эту комнату, подошли к зеркалу, чтобы поправить галстук и прическу перед званым ужином, и просто… растворились, оставив после себя лишь эхо собственного смеха.

— Мы ведь не ждем их, правда? — спросила Карла, подходя ближе к брату. Она не смотрела на зеркало, боясь увидеть там что-то, что снова разрушит их хрупкий покой.

— Мы не ждем, — отрезал Брюс, вставая с кресла. — Мы просто помним.

Он подошел к стене и накрыл зеркало плотной темной тканью. С тех пор как отражения исчезли, они больше не могли выносить вида этой пустой рамы. Она напоминала им о том, что они остались одни в мире, где чудеса оборачиваются кошмарами.

— Послезавтра, — прошептала Карла, глядя на ткань, — мы просто заколотим эту комнату. Навсегда.

Брюс кивнул. Он знал, что они никогда не забудут, куда пропали родители. Они знали, что те не умерли — они просто застряли где-то между «здесь» и «нигде». Но за два года они поняли главное: некоторые двери лучше оставлять закрытыми, даже если за ними остались самые дорогие люди.

В доме снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по стеклу. Зеркало под тканью едва заметно вздрогнуло, но никто из них не обернулся. Они уже не были теми детьми, которые верили в спасение. Они стали теми, кто научился жить с пустотой.

Карла — спросил, Брюс. Что ты будешь кушать? Но от Карлы не поступил ответ. он спросил еще раз.

Карла — что ты будешь кушать? но в доме полная пустота.

Брюс огляделся и пошел искать сестру и нашел, сидит в углу с испуганными глазами не может даже вздохнуть, смотрит на стену где висит зеркало, и говорит:

— Смотри… — прошептала она, едва шевеля губами. — Смотри, смотри быстрее.

Вдруг из зеркала потянулись длинные худые полупрозрачные руки, с криком — бегите, бегите быстрее из этого дома. И после слов руки резко дернулись и растворились в воздухе, словно их никогда и не было.

Не теряя ни минуты, Брюс рванулся к сестре. Он схватил её за плечи, встряхнул, приводя в чувство, и, не дожидаясь, пока она придет в себя, начал лихорадочно собирать сумку: пара смен одежды, немного еды, что попалась под руку.

— Беги к роднику через станцию! — скомандовал он, выталкивая сестру за дверь. — Не оглядывайся, Карла!

Девушка, всхлипывая, бросилась прочь. Она бежала через поле, где высокая трава хлестала по ногам, продиралась сквозь колючий кустарник леса, спотыкаясь о корни и падая в грязь. Сердце колотилось в горле. Она выбежала к станции, надеясь увидеть хоть кого-то из друзей, но её ждало горькое разочарование. Вокруг не было ни души — только густой, равнодушный лес, смыкающий свои кроны над путями.

Карла обессиленно опустилась на поваленное бревно. Она тихо заплакала, вытирая грязные щеки. Достав из сумки корочку хлеба, она съела половину, а вторую бережно спрятала за пазуху — для брата. Он обязательно придет. Он обещал.

На улице начало смеркаться. Небо затянуло тучами, и полил сильный, но странно тихий и спокойный дождь. Он не пугал, не предвещал беды, а лишь убаюкивал своей монотонной песней. Карла, измученная страхом и бегом, сама не заметила, как задремала, прислонившись к холодному дереву.

И ей приснился сон.

Это был тот самый день, два года назад. Тот же солнечный свет, тот же запах скошенной травы и смех друзей, который теперь казался эхом из другого мира. Она видела себя, маленькую и беззаботную, идущую по той же тропинке. Но в конце сна, там, где раньше была радость, теперь стояло зеркало. Оно отражало не её лицо, а ту самую пустую комнату, из которой они только что сбежали.

Карла во сне протянула руку к стеклу, и в этот момент из зеркала снова показались длинные, тонкие пальцы. Но на этот раз они не кричали «бегите». Они нежно коснулись её щеки, и голос, похожий на шелест листвы, прошептал:
— Ты не успела уйти так далеко, как тебе кажется…

Карла вздрогнула во сне, но проснуться не смогла. Её веки дрожали, но за ними была лишь бесконечная серая пелена. Пальцы, холодные и сухие, как опавшие листья, медленно очертили линию её челюсти. В этом прикосновении не было угрозы — только странная, пугающая близость.

— Кто ты? — хотела спросить она, но голос застрял в горле, превратившись в тихий стон.

— Ты всё ещё там, — продолжал шелестеть голос, и зеркальная поверхность начала плавиться, превращаясь в густую, темную воду. — В той комнате, где погас свет. В той секунде, когда ты закрыла глаза, чтобы просто отдохнуть.

Карла попыталась отпрянуть, но её тело словно приклеилось к дереву. Она вдруг поняла, что станция — это не место, куда она приехала. Это место, где она застряла между вдохом и выдохом.

Дождь продолжал идти, смывая следы её присутствия на этой станции, которой, возможно, никогда и не существовало. Капли барабанили по земле, и с каждым ударом Карла чувствовала, как её воспоминания — цвет её платья, имя матери, вкус утреннего молока — растворяются, становясь частью этого бесконечного ливня.

Там, в зеркале, она увидела не себя. Она увидела пустую комнату, в которой на столе догорал фитиль свечи. Она увидела своё тело, лежащее на кровати, такое неподвижное и далекое.

Карла поняла: она не бежала от монстра. Она бежала от самой себя, пытаясь убежать в сон, чтобы не возвращаться в тишину той комнаты.

— Пора, — прошелестело зеркало. Карла проснулась от зова брата и быстро побежала на его голос, но не могла ему ничего сказать голос забрало зеркало. Карла пыталась объяснить брату, что она не может говорить, но Брюс как будто её не слышал. Карла взяла ветку и еле еле написала на мокрой земле, что с ней приключилось.

Брюс был в полном ужасе, но никак мог помочь своей любимой и единственной сестре. Они взялись вместе за руку и пошли туда куда глаза глядят.