Дальше Бога нет

Часть первая. Любовница самоубийцы

— Погоди-погоди, что? — начал Кристоф — Ты…

— Ты пошёл один, — перебил Громов. Голос его был ровным, но в нём было что-то, от чего Саша вздрогнул. — Ночью. На кладбище.

— Я хотел…

— Я знаю, что ты хотел, — сказал Громов. — Ты хотел быть умным. Ты хотел доказать, что ты не мальчик. Ты хотел увидеть сам. Это похвально. Это очень похвально, Саша. Только знаешь, что ты мог там увидеть? Свою смерть. Тебя могли убить. Тебя могли сжечь. Тебя могли закопать вон там же, за оградой, и никто бы не нашёл.

Кристоф не улыбался. Он подошел к Александру и положил ладонь ему на плечо

— Ладно, что сделано — то сделано… — сказал он, — Но знаешь, что самое паршивое в этой ситуации? Ты не сказал. Как сказал Петр Андреевич, тебя могли убить. Или похитить. А мы не знали бы где тебя искать и что с тобой вообще.

Саша промолчал насчет перстня, боится.

— Скажи, а тебя заметили-то? — спросил Кристоф.

— Нет, не заметили, они были слишком заняты собой…

— А ты запомнил, что они там говорили? — спросил Громов, не вставая со стула.

— Да, я запомнил.. — Саша начал вспоминать — Ээ.. Они цитировали слова покойного Воробьёва… Что-то про то что Бог есть человек, что церковь и попы продажны, что они продали веру за серебро и золото… потом говорили уже от своего лица, что они восстанут с правдой и разрушат православную церковь…

Кристоф улыбнулся

— Ты, конечно, глупый, но не безнадежный! Что-то еще они говорили?

— Нет, шеф.

— Ну и хорошо! Значт, ночью пойдем. А пока что у нас есть?

Петр Андреевич поднялся.

— Мы имеем гражданку Анастасию Карнельскую. Она некогда была в романтических отношениях с Воробьёвым, и лучше неё никто не знает, что творилось в его голове. После смерти Алексея она переехала в его дом, так как Алексей оставил его ей. Женщина. Из благородных. Живёт на Остоженке. В собственном доме. Богата. Не замужем. После смерти Воробьёва — никуда не выходит, но дом её — как проходной двор. Кто только не бывает

— Получается, надо её допросить? — сердце Саши снова забилось в странном ритме от предвкушения и желания работать, что ли?

— Да, но ты не торопись, мистер самостоятельный. — сказал Громов — Кто знает, что у неё на уме. Вместе пойдем.

Кристоф положил ладонь на плечо Саши.

— Ты слушай его, Саша, — сказал он — он прав. Она же любовница самого Воробьева, вдруг тоже пропитана его идеями. Я слышал, что она когда-то в церкви вместо священника выступала… Ух, чего она там только не наговорила. Но ты не бойся, мы с Петром Андреевичем рядом будем, не беззащитный ты будешь.

После этого Кристоф потрепал Сашу по голове и надел на него фуражку.

— Ну что? Готов?

— Наверное… Готов?…

— Ну что же так неуверенно?! — Кристоф схватил свое пальто и зонтик — на улице седнь прохладно, одевайся потеплее. И зонтик бери, дождь идет. — он повернул голову к Александру, застегивая пуговицы — Ты ведь взял зонтик? А вы, Петр Андреевич?

— Я взял, вернуться пришлось. — Ответил Петр Андреевич, показывая свой зонт.

— А хотя что же я спрашиваю, Саша, ты ведь весь намок! Не взял, поди, да?

— Не взял… — Ответил Саша — В пять тридцать на улицу вышел, думаю, погуляю до рабочего дня, было только пасмурно, а после, когда я уже в управление шагал, дождь начался, а зонтик я не взял…

— Ну что же ты так?.. — дослушав грустный рассказ Александра, Кристоф наклонил голову, показывая глубокую печаль, а после он снова взбодрился — Ладно уж, разделю с тобой. Пойдемте, друзья мои.

По дороге, они решили отправиться пешком, потому что была такая слякоть, что ни одна колесница не проедет даже по дороге. Это был сильный дождь, дороги полностью заполнились водой, это чем-то напоминало потоп.

— Сильный дождь… — тихо сказал Саша, глядя на группу детей, играющих в воде, в сапожках, в курточках, в грязи…(скорее всего дома их наругают) — Давно такого не бывало.

— Что поделаешь, — ответил Петр Андреевич, перешагивая лужу — осень во всей красе. Она ж, осень то, дождливая до тошноты, а говорят "золотая", уж лучше "серебряная", ежели так романтизируем.

— А мне нравится! — сказал Кристоф — романтично, да, очень романтично, Пётр Андреевич! Я вообще люблю больше дожди, чем солнце. Солнце оно обжигает, а дождик просто капает и никому не мешает.

Однако его удовольствие оборвалось тем, что он вступил ногой в глубокую лужу, и вода проникла в ботинок и намочила штаны, давая бурю приятнейших эмоций.

— Вот же ш!.. — он еле сдерживался от какого-нибудь ругательства на родном или русском языке.

Саша улыбнулся, но постарался держать лицо. Петр Андреевич наоборот не скрыл ехидности

— Что же это вы, ваше высокоблагородие, дожди любите, а сапоги не носите? — с насмешкой спросил Пётр Андреевич — Настолько любите, что готовы терпеть мокрые ботинки и штаны? А я вот — он гордо улыбнулся — сапоги надел…

Кристоф воздержался от ответа, удивительная выдержка.

Дом Карнельской стоял в глубине двора, за чугунной оградой с коваными лилиями. Двухэтажный, каменный, с лепниной на фасаде — не кричащей, но дорогой, позолоченные рамки, углы. Сад за домом был запущен, но не заброшен: кто-то всё ещё стриг розы, хотя осень уже убила почти все цветы, сейчас тым было слышно, как садовник сгребает листья граблями.

Их встретила горничная — немолодая, в белом фартуке, с усталым лицом. Провела в гостиную. Гостиная была большой, светлой, с высокими потолками и мебелью красного дерева. Пахло лавандой и воском. На стенах — картины: итальянские пейзажи, чьи-то портреты. На камине — бронзовые часы. И — Саша заметил сразу — ни одной иконы. Как и во всем доме.

Анастасия Карнельская вошла через минуту.

Ей было около тридцати. Высокая, стройная, с тёмными волосами, уложенными в строгую причёску. Платье — тёмно-синее, бархатное, с высоким воротом. Никаких украшений, кроме тонкой золотой цепочки на шее. Лицо — спокойное, почти бесстрастное. Глаза — серые, глубокие, внимательные. Она смотрела на них так, будто ждала — и не удивилась.

— Господа, — сказала она, и голос был низкий, ровный, без тени волнения. — Чем обязана?

— Сыскное управление, — сказал Кристоф, слегка кланяясь. — Фон Витте. Это мои коллеги — Громов, Саша. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Об Алексее Воробьёве.

Анастасия, услышав это имя не вздрогнула, не побледнела, лишь опустила ресницы.

— Прошу, — сказала она, указывая на кресла. — Присаживайтесь. Чай? Кофе?

Саша уже хотел заказать, но Пётр Андреевич его опередил.

— Благодарю, — сказал Громов. — Мы по делу.

— По делу, — повторила она. — Ах, конечно. Все приходят по делу. Но я всё равно предложу. Это не отнимет много времени.

Она позвонила в колокольчик. Горничная принесла чай — крепкий, с бергамотом, и маленькие песочные печенья на фарфоровом блюде. Анастасия разливала сама, неторопливо, аккуратно. Руки у неё были красивые — длинные пальцы, ухоженные ногти. Никаких колец, браслетов. Наливала всем, включая себя.

— Сахар? — Спросила она у Саши

— Да, пожалуйста. — Саша принял из её рук сахарницу и щедро добавил (планировал) себе в чай, вообще он хотел добавить четыре ложки, но его остановила Анастасия на второй.

— Вы, господин Волынский, — Обратилась она, заметив перстень на пальце Саши — много не сыпьте. Слышали про белую смерть?

Саша улыбнулся.

— Благодарю за беспокойство, я слежу, точно не умру! — но сахарницу он все-таки отодвинул.

— А вам, господа? — Анастасия обратилась к Петру Андреевичу и Кристофу

— Откажусь. — ответил Громов.

— Не сегодня. — Кристоф взял чашечку и начал дуть, чтобы чай быстрее остыл — Кхм, я начну, пожалуй. Приношу вам искренние соболезнования. Однако, скажите, почему господин Воробьев отрекся от бога?

— Он когда-то верил, очень сильно верил. — начала Анастасия — Каждый день молился, был лучшим прихожаном, даже получил привилегии… Каждый день молился, а потом, словно почувствовал, что грядет что-то ужасное, начал каждый час молиться… А потом началась война. Когда она началась, Лёша сказал: "Ежели Бог не слышал мои молитвы о спасении и защите, нечего ему тут делать! Каждый день молился уберечь люд от войны, что же я делал не так? Бог хочет воевать, так пусть он и воюет! Я сам ему войну объявляю!" и после этого отрекся от всего. Смерти не боялся, ответственности тоже… — она тяжко вздохнула — Ох, Лёша… Сильно он убивался из-за этого… Он узнал много нехорошего благодаря своим привилегиям, раньше он на это закрывал глаза и не обращал внимания, а потом использовал эти знания…

Петр Андреевич толкнул Сашу локтем, тот вздрогнул, словно опомнился, поставил кружку на стол и схватил блокнот, чтобы записывать

— Вы были близки с Алексеем Воробьёвым? — спросил Громов.

— Да, — ответила она просто. — Мы любили друг друга. Это не секрет. Я не скрываю.

— И вы верите ему? Верите в то, во что он говорил?

— Я верю, что он был прав! — твердо и громко сказала Анастасия, но словно, поняв свой тон, успокоилась — Я верю, что Алексей был прав, — сказала она — а правда не умирает. Она остаётся. В словах. В мыслях. В людях, которые её услышали. Если вы это называете «говорит» — пусть так.

Саша смотрел на неё. И чувствовал странное: она говорила спокойно, почти ласково, но в этой ласковости было что-то, от чего по спине бежал холод. Как будто она смотрела на них — и видела не людей, а что-то другое. Что-то, что можно использовать. Саша почувствовал лёгкий дискомфорт

В этот момент вошёл слуга — совсем молодой, лет 14, красивый, возможно, воспитывается в доме Анастасии и выполняет роль прислуги. Он поздоровался с детективами и что-то шепнул Анастасии.

— Благодарю, малыш. Ты свободен. — Ответила она, молодой слуга вышел, Анастасия повернулась к детективам — Господа, прошу простить меня, ко мне пришли на встречу двое моих верных друзей, мы вместе должны кое-что сделать. Я должна идти.

Анастасия встала и поклонилась перед детективами, они сделали то же самое.

— Да, конечно…мы понимаем… — задумчиво сказал Кристоф.

После того Саша, Кристоф и Петр Андреевич вышли на улицу. Дождь уже был не таким сильным, лишь моросящим.

— Ну что, — сказал Кристоф, закуривая трубку. — Женщина интересная. Спокойная. Как удав. И, по-моему, она нас не боится. Ни капли.

— Она знает больше, чем говорит, — сказал Громов. — Это очевидно.

— Очевидно, — согласился Кристоф. — Но доказательств нет. Пока нет. —Он посмотрел на Сашу. — А ты что скажешь, Александр Николаевич? Ты у нас наблюдательный.

Саша молчал. Он думал о том, как Анастасия говорила, о её словах… Он даже не услышал вопроса. Саша сидел в блокнот с записями — достаточно вольными — и, кажется, не замечал даже слов и букв, уж тем более их значение.

— Саша? — сказали Кристоф и Громов

Саша вздрогнул.

— Ась? — он посмотрел на старших коллег.

— Что о Карнельской думаешь? — повторил Кристоф.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что она нас ждала. И что она что-то готовит.

— Вот и я так думаю, — сказал Кристоф. — Ладно. Идём в управление. Надо решить, что делать с Покровской церковью. Если они пойдут туда — мы их встретим.

Они пошли по улице. Дождь усилился. Саша шёл последним. Он думал о том, что скорее всего облажался, что все испортил…

Часть вторая. Цена

На кладбище ничего они не нашли.

— Видать, распугал ты их, Сашка. Ладно уж, пойдемте по домам — сказал Кристоф, после чего все разошлись каждый в стороны своего дома.

Саше не нравится дорога, по которой он идет.

Возможно, это просто так влияет время. Хотя сейчас ему почему-то возвращаться домой ночью страшнее, чем вчера.

Он ускорил шаг, когда услышал где-то рядом с собой "Вот он"

А потом почувствовал удар в голову

Очнулся он от боли. Руки горели. Нет — не горели. Их жгло. Он попытался пошевелить пальцами — и не смог. Что-то держало. Что-то острое, металлическое, вошло в ладони и пригвоздило их к дереву. К стене. Он висел — руки раскинуты, ноги едва достают до земли.

Перед ним стояли люди. Он не видел лиц — только силуэты в темноте, их было трое. Свеча горела где-то сбоку, бросая кривые тени. Он узнал голос — тот самый, низкий, ровный, женский.

— Ты видел нас, — сказала Анастасия. — Ты был там. У могилы. Ты потерял своё кольцо. Это было неосторожно.

Саша попытался заговорить — но горло пересохло, и вместо слов вышел только хрип.

— Не надо, — сказала она. — Не надо слов. Ты не понимаешь. Но поймёшь. Все понимают. Рано или поздно.

— Ты из древнего рода, — сказала она тихо. — Я это видела. Волынские. Я знала твоего деда. Он был глупец. Как и все, кто держится за старое. Но ты… ты ещё молод. Может быть, из тебя выйдет толк. Если ты согласишься.

— С чем? — выдавил он.

— Отречься, — сказала она. — От всего. От чинов, от рода, от веры. Всё это — прах. Остаётся только правда. Правда, которую знал Алексей. Он говорил: «Не храмы нужны Богу, а сердца». Ты готов?

Саша смотрел на неё. Боль в руках была такой, что мысли путались. Но он видел её лицо — спокойное, уверенное. Она верила. По-настоящему верила. И это было страшнее всего.

— Нет, — сказал он. — Не готов.

Она вздохнула. Отпустила его подбородок.

— Жаль, — сказала она. — Я ведь знаю, что ты не верующий, просто боишься… с нами быть ты получил защиту. Ну что ж… Тогда ты умрёшь здесь. Может быть, через день. Может, через два. Это будет долго. Но не страшно. Ты просто устанешь. А потом — уснёшь. И всё.

После этого Саша снова потерял сознание.

Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Десять. Боль стала частью его — такой же, как дыхание. Руки онемели. Кровь запеклась на ладонях и на дереве. Он пытался думать о чём-то хорошем — о матери, о сестре, о братьях, о том, как они пили чай в имении, когда он был маленьким. Но мысли расползались.

Иногда он проваливался в забытьё. Иногда приходил в себя — и тогда снова чувствовал боль. И снова темнота.

Где-то далеко лаяли собаки. Потом стихли. Потом снова.

Он не знал, что прошло два дня, ему было не до этого. Совсем не до этого.

Потом он услышал голос, знакомый и близкий голос. Где-то вдалеке, но одновременно рядом…

— Несите нож, быстрее! Что тут? Веревки? Гвозди! Гвозди, мать его!

Это был Кристоф. На самом деле Саша не различал голосов, но узнал его. А потом почувствовал тепло рук. Это было самое приятное, что он почувствовал за эти два дня. Два дня в холоде, а теперь тепло. Саша даже приоткрыл глаза.

— Сашка! Как ты? — спохватился Громов, увидя, что юноша открыл глаза, но потом он замолчал, когда увидел, что тот снова обмяк.

Минутами ранее

Кристоф не спал вторую ночь. Пётр Андреевич — тоже. Они искали Сашу с вечера девятнадцатого, когда он не вернулся домой, и с тех пор обошли пол-Москвы: его квартиру, трактиры, канцелярию, кладбище, дом Карнельской — но там уже никого не было. Анастасия исчезла. Дом стоял запертый, горничная уехала к родне, соседи пожимали плечами.

Громов ходил мрачнее тучи. Кристоф шутил — но шутки были злые, колючие, и сам он то и дело сбивался на резкий тон.

— Он мальчишка, — сказал Громов, когда они вышли с Остоженки в третий раз. — Глупый, доверчивый мальчишка. Я его предупреждал. Я говорил: не ходи один. Не верь никому. Не…

— Вы его не предупреждали, — перебил Кристоф. — Вы ему нотации читали. А он — не ты. Он другой. Он верит людям. Это не порок, Пётр Андреевич. Юношеская глупость. Я когда молодой был, тоже думал, что знаю лучше всех… Это… — он махнул рукой. — Это то, чего нам всем не хватает.

Сарай был тёмный, покосившийся, с прогнившей крышей. Внутри пахло плесенью и чем-то ещё — тяжёлым, сладковатым. Кровью. Мальчишки стояли в дверях, бледные, трясущиеся. Один показывал пальцем вглубь.

— Там… там дяденька… — пролепетал он. — Он висит… на стене… руки…

Кристоф шагнул внутрь первым.

Саша висел на стене — руки раскинуты, ладони прибиты гвоздями к деревянным доскам. Голова упала на грудь. Лицо — серое, заострившееся. Кровь запеклась на руках, на рубахе, на дереве. Он не двигался. Но — Кристоф услышал — дышал. Едва-едва. Хрипло.

Саша пришёл в себя на третий день. Не полностью — мир ещё плыл, расплывался, как чернила на промокашке, — но он уже слышал голоса, чувствовал запахи: спирт, травы, воск, что-то горькое. И боль. Боль в руках — тупая, ноющая, но уже не такая, как в сарае. Кто-то перевязал их. Кто-то положил ему на лоб прохладную тряпку.

Он открыл глаза.

Потолок. Побелка. Трещина в углу — длинная, похожая на молнию. Свет от окна — бледный, осенний. Он лежал на узкой койке, укрытый до подбородка серым одеялом. Руки — поверх одеяла, забинтованные, тяжёлые, как чужие.

Рядом сидел Кристоф. Без шляпы, она висела на вешалке на его сюртуке. Он не спал. Он сидел на табурете, сгорбившись, локти на коленях, и смотрел на Сашу. Глаза у него были красные — то ли от бессонницы, то ли ещё от чего. Улыбки не было. Только усталость. И что-то ещё — мягкое, тёплое, чего Саша раньше в нём не видел.

— Очнулся, — сказал Кристоф тихо, слегка улыбнувшись. — Ну наконец-то.

Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, погладил Сашу по голове. Волосы у Саши были спутанные, слипшиеся, но Кристоф всё равно гладил — медленно, как ребёнка.

— Ты нас напугал, Александр Николаевич, — сказал он. — Ох как напугал. Два дня. Два дня мы тебя искали, хороший мой. Я уж думал… — он замолчал, сглотнул. — Не важно, что я думал. Ты здесь. Ты живой. Это главное. Петр Андреевич придёт сиюминутно, токмо продуктов купит

Саша попытался что-то сказать, но закашлялся. Кристоф поднес стакан воды

— Молчи, — сказал он. — Молчи. Пока не надо. Я тебе расскажу. Всё расскажу. Ты токм слушай.

Он снова погладил Сашу по голове.

— Тебя нашли. Знаешь кто? Мальчишки. Представляешь? Играли за сараем, а там ты. Мы с Петром Андреевичем рядом были. Услышали крик. Прибежали. Ты висел… — он замолчал. Потом продолжил, тише: — Гвозди мы вытащили. Лекарь сказал, что руки заживут. Шрамы останутся, но пальцы двигаться будут. Ты слышишь? Будут двигаться. Ты будешь писать. Держать револьвер. Всё будет.

Кристоф ненадолго замолчал, а потом спросил.

— Ты ведь перстень свой на кладбище потерял, а?

Саша вздрогнул. Кристоф улыбнулся своей привычной улыбкой.

— Да ладно, знал я это с самого начала, просто надеялся, что ты его нашел раньше людей Воробьева. Когда никого на кладбище не увидел, понял, что позже нашел…

— Д-да, я н-нашел его на столике… Я-я еще д-думал, что ловушка это, н-напасть хотят на меня, п-пытаются вывести на чистую воду… В-вот я и с-схватил пист-толет и п-пошел — Саша вдохнул воздух — н-но никто на м-меня не напал…

Саша наконец выдохнул, закончив рассказ.

— Никого не было, а в ловушку ты все равно вляпался — сказал только что вошедший Петр Андреевич. — Доброе утро, Сашка, я вот тебе купил каких-то сластей, вы, молодежь, вроде такую любите.

Петр Андреевич поставил сумку на пол рядом с тумбой.

— Н-но почему, Петр Андреевич? — расстроенно спросил Саша — Что я не так сделал?…

— Ты им на глаза попался. — ответил Громов — Они ведь знали, что мы знаем куда ты пошел, вот и засаду сварганили. Хотели посмотреть, кто за перстнем придет и напасть в самый неожиданный момент.

Саша уронил голову на подушку и прикрыл глаза. Кристоф положил ладонь ему на лоб.

— Да не расстраивайся ты, Сашенька. Ты же как лучше хотел. Не сердимся мы на тебя с Петром Андреевичем. Как на такого сердится? А ты поправишься скоро, у тебя просто ушиб сильный, может, мозги потрясло, но долго ты тут не пролежишь, выпишут скоро.

Они вошли втроём.

Первой — женщина. Высокая, статная, в тёмно-зелёном платье, с тёмными волосами, уложенными в строгую причёску. Лет тридцати пяти. Лицо красивое, но жёсткое — такие лица бывают у людей, которые давно перестали ждать от жизни подарков и научились брать всё сами. Она вошла быстро, окинула комнату взглядом — и остановилась на Саше.

— Сашенька, — сказала она. Голос низкий, ровный. Но в нём дрогнуло что-то — на секунду, — и тут же спряталось.

За ней — двое мужчин. Первый — молодой, лет двадцати пяти, в щёгольском европейском сюртуке, с кругами под глазами и растрёпанными волосами. Он выглядел так, будто только что соскочил с лошади после недельной скачки. Второй — старше, лет тридцати, в военном мундире, с орденом на груди. Суровое лицо, плотно сжатые губы. Он вошёл молча, встал у стены, скрестил руки.

— Господа, — сказал Кристоф, поднимаясь. — Вы, должно быть…

Он не договорил. Женщина шагнула к нему.

— Кто вы? — спросила она. — И почему вы сидите у постели моего брата?

— Кристоф фон Витте, Сыскное управление. Ваш брат — мой подчинённый. Это Петр Андреевич Громов, наставник его.

Кристоф поклонился и взял руку женщины, и наклонился, чтобы поцеловать.

Он не успел.

Женщина ударила его по щеке. Звонко. Коротко. Так, что голова мотнулась.

— Не смейте, — сказала она. — Не смейте целовать мне руку. Я вам не барышня на балу. И не жена ваша. И не любовница. Я — Елизавета Николаевна Волынская. И я приехала за братом.

Кристоф выпрямился. На щеке у него горело красное пятно. Он посмотрел на Елизавету — и вдруг улыбнулся. Широко. Искренне.

— Простите, — сказал он. — Виноват. Больше не повторится.

— Надеюсь, — отрезала она. И прошла к Саше.

Громов в этот момент отвернулся к окну, спиной ко всем остальным, чтобы никто не видел, как он улыбается и поджимает губы, чтобы не засмеяться. После, он снова повернулся и старался держать сударе лицо, пошёл к выходу и остановился в дверях, чтобы не никому не мешать.

Она села на табурет — тот самый, где только что сидел Кристоф. Взяла его руку — осторожно, едва касаясь. Посмотрела на бинты. На лицо. И в её глазах что-то блеснуло. Но она тут же моргнула — и всё исчезло.

— Сашенька, — сказала она тихо. — Кто это сделал?

Саша попытался улыбнуться. Губы потрескались, вышло плохо.

— Я не знаю, — прошептал он. — Они… они были в масках…

— Врёшь, — сказала Елизавета. — Ты знаешь. Ты всегда знаешь. Ты просто не хочешь говорить.

Она вздохнула. Погладила его по руке — по бинтам, осторожно.

— Ладно, — сказала она. — Потом. Сейчас — лежи. Молчи. Набирайся сил. А я тут разберусь.

Она поцеловала брата в лоб и поднялась.

Молодой человек в сюртуке тем временем уже пробрался к койке с другой стороны. Он наклонился над Сашей, и его лицо — усталое, но доброе — осветилось улыбкой.

— Сашка! — сказал он громко. Саша прислонил ладонь к ушам. Парень, заметив это, перешел на более тихий голос. — Ну ты даёшь! Я из Лиссабона! Мчал как ненормальный! Аж плетью извозчиков бил! Думал, ты уже помер! А ты вон — лежишь! Живой!

— Николя, — прошептал Саша. — Ты… ты откуда?

— Из Португалии! — гордо сказал Николя. — Я еще в Бразилии был. Там кофе. И обезьяны. И знаешь, какие женщины! Ох, Сашка, я тебе расскажу…

— Николай, — сказал военный от стены. Голос низкий, спокойный. — Замолчи.

Николя вздохнул.

— Ну вот, опять, — сказал он. — Димонька, ты как всегда. Человек при смерти, а ты — «замолчи».

— Он не при смерти, — сказал Дмитрий. — Он жив. И если ты не замолчишь, я тебя выведу.

Он отошёл от стены. Подошёл к койке. Встал рядом с Елизаветой. Посмотрел на Сашу — долго, внимательно. Потом сказал:

— Кто?

— Я не…

— Не ври, — сказал Дмитрий. — Кто?

Елизавета была самая старшая вместе с Дмитрием в семье, 28 лет года, открыла приют для сирот, лично занимается их воспитанием и содержанием, женщина с характером, защищать свою честь хоть перед государем будет, для неё все равны. Не замужем, потому что давно убедилась, что никому она не нужна, нужны её деньги или её род. Дмитрию тоже 28 лет, военный, отставной, из русско-турецкой войны вернулся, суровый, строгий, человек действие, на себе познал все "прелести" войны, вернулся по ранению, но успел получить несколько, достаточно много, медалей по приказу царя и признание товарищей. Николя… никаких достоинств, кроме сувениров из разных городов. Балбес еще тот. Ему 24 года. Непонятно откуда берет бесконечные деньги на наряды, еду, проживание и поездки в разные страны Европы и Азии, недавно начал путешествовать на другие континенты.

Саша посмотрел на него. На брата. На Дмитрия. На человека, который прошёл русско-турецкую, который видел смерть, который никогда не плакал — но сейчас смотрел на него так, что в горле у Саши встал ком.

Саша

— Женщина, — сказал он тихо. — Анастасия Карнельская. Она… она была с ними. Они… они говорили, что я должен отречься. Я отказался. Они… — он замолчал. — Они прибили меня к стене.

Дмитрий не изменился в лице. Только желваки заходили.

— Карнельская, — повторил он. — Адрес.

— Остоженка, — сказал Кристоф. — Но её там нет. Исчезла. Мы ищем.

— Ищите лучше, — сказал Дмитрий. Он посмотрел на Кристофа. — Если вы не найдёте — найду я. И тогда — не обижайтесь.

— Дим, — сказала Елизавета. — Не сейчас.

— Сейчас, — сказал Дмитрий. — Всегда — сейчас. Пока он жив — сейчас. Потом будет поздно.

Он снова посмотрел на Сашу. А потом положил ладонь ему на плечо и слегка похлопал

— Лежи, — сказал он. — Выздоравливай. А остальное — не твоя забота.

Он выпрямился и вышел. Дверь закрылась тихо.

Николя тут же плюхнулся на табурет.

— Ну, Димка как всегда, — сказал он. — Суровый. А сам, знаешь, когда нам сообщили, он побледнел так, что я думал, он в обморок упадёт. Честное слово!

— Николя, — сказала Елизавета. — Помолчи.

— А что я? Я правду говорю! Он…

— Помолчи, — повторила она. И Николя замолчал и опустил голову.

Елизавета снова посмотрела на Сашу. Потом — на Кристофа. Потом — на Громова, который всё это время стоял в дверях, молча, и смотрел, уже не смеялся, но был весел.

— Господа, — сказала она. — Я хочу знать всё. Кто эти люди. Почему они напали на моего брата. И что вы собираетесь делать. Сейчас. Не завтра. Не через неделю. Сейчас.

Кристоф переглянулся с Громовым. Потом сказал:

— Мы ищем. Мы найдём. Это я вам обещаю.

— Обещаете, — повторила Елизавета. — Хорошо. Я запомню. Если не найдёте — я найду сама. У меня, знаете ли, приют. Двадцать детей. Сироты. Беспризорники. Они видят всё. Слышат всё. И знают Москву лучше, чем ваша полиция. Так что — ищите. Или я начну искать.

Она встала. Поправила платье. Посмотрела на Сашу — и улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Выздоравливай, Сашенька, — сказала она. — Я приду завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты не встанешь. А потом мы поедем домой. В имение. И ты больше никогда…

Она замолчала. Вздохнула. И вышла.

Николя вскочил.

— Сашка! — сказал он. — Я тебе апельсин принесу! Из Бразилии! У меня ещё есть! Честное слово! — И выскочил. Вернулся с огромным рюкзаком и стал искать там что-то. Нашёл — вот он! Гляди-ка! — он вытащил апельсин. — смотри какой а, блестит. И ведь для тебя блестит. Я ещё думаю, понравится ли тебе или нет, выбрал самый красивый для тебя! Но мне понравилось! Значит и тебе должно!

— Спасибо Николя — Саша улыбнулся и взял апельсин.

— Ну Сашка, лечись — Николя потрепал младшего брата по голове — я пойду. — после этого он вышел за остальными.

Громов вышел из дверей. Подошёл к Кристофу. Посмотрел на его щёку — на которой всё ещё горело красное пятно.

— Ваше высокоблагородие, — сказал он. — Вам не больно?

— Больно, — сказал Кристоф. — Но приятно. Женщина с характером. Уважаю.

Громов хмыкнул. Потом — не выдержал. Засмеялся. Тихо, в кулак.

— Я это запомню, — сказал он. — На всю жизнь. Как вы руку целовали — и как она вам… во сне смеяться буду…

— Молчите, Пётр Андреевич, — сказал Кристоф. Но сам улыбался.

Он снова сел рядом с Сашей. Посмотрел на него. Тот пытался расковырять шкуру апельсина, а потом попытался прокусить зубами, после чего скривился.

Кристоф ласково засмеялся, а после чего дал ему свой складной нож, чтобы тот вскрыл кожуру.

— Мальчик ты мой, Сашенька… — сказал он тихо, а после продолжил громче — доешь и спать ляжешь. Тебе силы нужны, чтобы восстановиться.

— Я к нему привязался. — Внезапно сказал Кристоф Петру Андреевичу, смотря на спящего Александра — его оберегать, как зеницу ока, надо. Иначе пропадёт.

Часть третья. Не положено шестому рангу плакать

Уже прошла неделя.

Всю эту неделю Анастасия хранила молчание, с одной стороны Саша был рад, что она ушла, но с другой стороны он понимал, что, скорее всего, это просто затишье перед бурей

Саша не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок — на трещину, которая стала ему почти родной за эти дни. Руки уже почти не болели и заживали быстрее положенного. Наверное, это хорошо.

Кристоф спал рядом. На табурете. Сгорбившись, положив голову на край койки, уткнувшись носом в одеяло. Сейчас Саша сам себе завидует. Подружиться с начальником, это же надо умудриться. Хотя, с таким, как Кристоф, наверное, вообще не сложно.

Петр Андреевич ушел домой, его жена и дети ждали.

Внезапно: свет. За окном. Резкий, оранжевый, пляшущий. Как будто кто-то зажёг огромный костёр. И голоса, много голосов: кричащих, поющих, протестующих.

Саша приподнялся на локте. Койка стояла у окна — как раз рядом. Он потянулся к подоконнику, оперся, заглянул вниз.

Улица горела. Не пожар — факелы, десятки факелов. Люди — человек пятьдесят, может, больше — шли по улице. Медленно, организованно, как крестный ход. Впереди — женщина в тёмном плаще с капюшоном. Она несла большой факел и говорила громко, так, что голос разносился над толпой.

Саша узнал её. Анастасия. Она вернулась и не одна, явно сильнее

Она не скрывалась. Не пряталась. Она шла по улице, открыто, в свете факелов, и говорила. Толпа слушала. Кто-то крестился, кто-то плакал, кто-то кричал вместе с ней.

— …и говорю вам: близок час! — голос её звенел, отражался от стен, от окон, от камней. — Церковь — это Вавилон! Попы — это фарисеи! Они берут ваши деньги, ваши свечи, ваши молитвы — и что вы получаете взамен? Ничего! Пустоту! А Алексей — Алексей знал! Алексей говорил: «Не храмы нужны Богу, а сердца!» И за это его убили! Убили те, кто боится правды!

Толпа загудела. Кто-то закричал: «Правда!» Кто-то: «Сжечь их!»

Саша смотрел — и не мог оторваться. Он видел лица. Обычные лица. Извозчики, мастеровые, женщины с детьми на руках, старики — не злодеи, не разбойники, а люди. Обычные люди, которых кто-то очень умело вёл за собой.

Анастасия остановилась. Подняла факел, и сказала тише, но так, что каждое слово отчётливо запомнилось в голове Саши:

— Кто с нами — выходите! Кто против — оставайтесь в своих домах! Но знайте: кто останется — тот сгорит! Как сгорят все, кто держится за старое!

Толпа взорвалась криками.

Саша отшатнулся от окна. Сердце колотилось. Но он всё равно снова приник к стеклу. Смотрел, запоминал. Лица, сколько их, куда идут, что делают.

Он не заметил, как Кристоф проснулся.

— Саша? — голос был сонный, хриплый. — Что… что там?

Кристоф поднял голову, посмотрел на него, потом на окно, потом на свет, который плясал на стенах палаты. И сон с него слетел мгновенно.

Он подскочил. Подошёл к окну. Заглянул.

— Господи, — выдохнул он. — Это они. Открыто. Средь бела дня… то есть, ночи. Средь ночи идут по улицам с факелами…

Он смотрел. Долго. Потом обернулся к Саше.

— Ты узнаёшь её?

— Да, — сказал Саша. — Это она. Карнельская.

Кристоф кивнул. В его голубых глазах появилась что-то холодное.

— Значит, она вернулась, — сказал он. — И не боится. Это плохо. Это значит, что она либо сошла с ума, либо… либо у неё есть сила или власть, о которой мы не знаем.

Он снова посмотрел в окно. Толпа удалялась. Голоса стихали. Но огни — огни были видны ещё долго. Оранжевые точки в темноте, которые ползли по улице, как змея.

— Надо сообщить Громову, — сказал Кристоф. — И… — он замолчал. Посмотрел на Сашу. На его руки. На то, как он сидел — бледный, но с горящими глазами. — И тебе надо лежать. Ты ещё не встал.

— Я встал, — сказал Саша. — Я могу…

— Ты можешь лежать, — отрезал Кристоф. — И не спорить. Это приказ.

Он подошёл, положил руку Саше на плечо и мягко, но настойчиво уложил обратно на подушку.

— Лежи, мальчик мой, лежи, не для тебя это. — Он снова погладил Сашу по голове — как вчера, как позавчера, как всегда: медленно, тепло. — Спи, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Он взял шляпу, накинул плащ. И быстро, решительно, не оглядываясь, вышел.

Саша остался один. Он смотрел в окно, огни уже почти скрылись за поворотом. Но зарево ещё стояло над крышами — красное, тревожное, как заря не с той стороны.

А Саша не мог лежать. Как только Кристоф ушел, Саша подскочил на ноги. Он выкрал свой кавалерийский кремневый пистолет у старшей медсестры, подарок от Кристофа, зарядил его и взял еще несколько патронов, чтобы перезаряжать.

"Нашли время для бунта, конечно", — думал Саша.

Саша не нашел одежду в гардеробе, да и времени не было, поэтому вышел в больничной пижаме и босиком. Он увидел Кристофа и Петра Андреевича вдалеке, с ними были еще несколько коллег.

Переулок был узкий, тупиковый. Кристоф и Громов стояли спиной к стене — окружённые. Человек десять. В полицейской форме. С револьверами. И среди них — двое, которых Саша знал. Квартальный надзиратель с Пятницкой. И писарь из управления. Те самые, которые утром пили чай с Кристофом. Те самые, которым он доверял.

Предатели.

— Ваше высокоблагородие, — говорил один из них — квартальный, с крысиным лицом. — Не надо. Всё равно не выйдет. Вы один, ну, двое, а нас — вон сколько. Сдавайтесь, и мы вас не тронем. Просто… посидите где-нибудь, пока всё не закончится.

Кристоф молчал. Смотрел на него. И в этом взгляде было столько… Саша не мог описать. Не злость, не страх, а что-то другое, что-то, от чего у Саши сжалось сердце.

— Ты, — сказал Кристоф тихо. — Ты. Я тебе верил. Я тебя взял, я тебя учил, я тебе… — он замолчал. Сглотнул. — Я тебе руку жал.

— Служба, — сказал квартальный. — Ничего личного.

Кристоф медленно кивнул. Потом посмотрел на писаря.

— А ты? Ты тоже?

Писарь отвёл глаза.

— Мне деньги нужны, — сказал он. — У меня семья, дети. А вы… вы платите мало.

Кристоф снова кивнул. И вдруг улыбнулся. Не своей обычной, широкой, а какой-то… страшной, пустой.

— Значит, вот как, — сказал он. — Хорошо. Я понял.

Он потянулся к поясу — за револьвером.

Саша понял: они не успеют. Десять против двух. Кристоф не успеет, Пётр Андреевич не успеет, их убьют быстрее.

И тогда Саша выстрелил. Он не думал. Он просто поднял револьвер и выстрелил. Первый — в квартального, в колено, тот заорал и упал. Перезаряд. Второй — в писаря, в плечо, тот выронил револьвер и схватился за руку. Перезаряд. Третий — в кого-то ещё, в ногу. Перезаряд. Четвёртый — в другого. В бок.

Саша не стрелял насмерть, ему было страшно стрелять насмерть. Он просто останавливал и выигрывал время для старших.

Кристоф обернулся. Увидел его. И на секунду, всего на одну секунду, в его глазах вспыхнуло что-то, не благодарность, не удивление, а что-то большее.

А потом он сам выхватил револьвер, он не стрелял в колени, не стрелял в плечи. Он подошёл к квартальному — к тому самому, с крысиным лицом, который всё ещё орал от боли, — и выстрелил. В голову. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Все шесть патронов.

Квартальный замолчал. Навсегда.

Кристоф стоял над ним. Смотрел. Револьвер дымился. Рука дрожала. Потом — он упал на колени. Прямо в грязь. И — Саша видел, что его плечи затряслись, Кристоф не плакал, нет, он просто… не мог. Не мог дышать. Не мог смотреть. Не мог поверить. Он схватился за голову и согнулся.

Саша опустил пистолет и подбежал к Кристофу. Саша опустился перед ним и положил ладонь на спину. Он молчал, он не знал, что сказать человеку, который только что разочаровался в своих сотрудниках, которым верил. Он просто был рядом.

Петр Андреевич тем временем занялся "полицейскими". Он связал им руки, а потом начал думать, что делать с ними. Он посмотрел на Кристофа и лицо стало грустным, сочувствующим.

— Крис… идите с Сашей куда-нибудь… в больницу, в трактир, в парк, не знаю… Подальше отсюда.

— О-она завербовала их… О-она п-победила… — Тихо говорил Кристоф.

— Нет, она не победила.. То есть победила, но это только битва, а не война… — отвечал ему Саша. Он положил ладони на плечи Кристофа — пойдёмте, шеф, вам нужно успокоиться… — Он мягко потянул его вверх.

— Ты…ты почему не в больнице?.. Я же запретил… — Кристоф поднялся и посмотрел на Сашу.

— Запретили, а я ослушался. — ответил он — Не могу же я вас оставить, верно? Будь вы на моем месте, вы бы также поступили бы

Кристоф усмехнулся и обнял юношу, крепко сжав в объятиях.

— Конечно…конечно…

В больнице старшая медсестра наругала Сашу за самовольство: за то, что тот взял пистолет без разрешения и за то, что встал с кровати и покинул пределы здания.

Сейчас Саша на кровати в полусидячем положении. Он смотрит на Кристофа и держит его за руку. Кристоф, кажется, не здесь, его взгляд пустой, смотрящий в никуда. Кажется, он даже не моргает.

— Эй, Крис… — обратился Петр Андреевич —ты бы хоть сказал что-то. Или заплакал бы хоть, эмоции, говорят, полезно не сдерживать.

Кристоф вздохнул.

— Мне не положено по чину… — его голос был тихий, немного хриплый, отстранённый. А самое страшное — безэмоциональный

Петр Андреевич схватился за сердце.

— Батюшки! Кто эт тебе такое сказал?!

— Извините, шеф, но разве это не вы говорили, что не признаете чинов? — внезапно сказал Саша.

— Парень дело говорит ведь! — Петр Андреевич подошел к Кристофу и положил ладонь ему на плечо — расслабься, все свои. По крайней мере здесь.

— Я не знаю, кому мне верить… Они хотели убить меня… И вас, Петр Андреевич… И, может быть, тебя, Сашенька…

Саша сжал его ладонь.

— Мы живы и мы рядом с вами, шеф. Мы справимся обязательно, она ответит по заслугам, я вам обещаю — Саша сам удивился своей твёрдости — и они тоже…

Кристоф посмотрел на Петра Андреевича, а потом на Сашу. И улыбнулся, как обычно, широко и по-доброму. А потом внезапно обнял их обоих руками и притянул к себе.

— Спасибо, что вы есть, друзья мои — Сказал он.