Дурное общество

Часть первая: знакомство и ввод в курс дела

Пётр Андреевич Громов сидел за своим столом — массивным, дубовым, с зелёным сукном, на котором чернильные пятна складывались в карту неизвестного архипелага. Перед ним лежала «Московские ведомости» — вчерашний номер, уже порядком затрёпанный: он читал его третий раз, и с каждым разом морщины на лбу становились глубже.

— Да что же это творится-то такое… — пробормотал он себе под нос, качая головой, и перевернул страницу. — Филиппов, купец второй гильдии… отрёкся. Умер без покаяния. Мать троих детей. Дом полная чаша. И надо же… Сколько душ, сколько душ…

Он отложил газету и потянулся к стопке бумаг справа — заявлений, доносов, рапортов квартальных надзирателей. Все они были написаны разными почерками: каллиграфическим писарским, корявым купеческим, торопливым чиновничьим. Но суть у всех была одна. Кто-то отрекся от церкви.

«…прошу принять меры к отставному поручику Аркадию Мещерскому, который публично хулит святую церковь и совращает умы…»

«…в ночь на третье число на Ваганьковском кладбище собрались люди в количестве двадцати душ и пели нечестивые песни, а над могилой самоубийцы Алексея Воробьёва читали нечто, от чего у приходского сторожа волосы дыбом…»

Петр Андреевич потер лоб. За две недели двенадцать донесений и заявлений. Двенадцать! Уму непостижимо! И все вокруг одного имени… Купеческий сын, двадцать шесть лет от роду. Повесился в собственной лавке три месяца назад — в июле, в самую жару, когда все задыхались от отвратительного беспощадного зелья. Оставил записку, которую потом долго передавали из рук в руки: «Не ищите виноватых. Я сам. Просто я больше не верю». Полиция тогда списала всё на «умопомешательство от жары и пьянства» (за несколько часов до самоубийства, его видели в трактире с водкой). Дело закрыли. Тело, как и положено самоубийце, закопали за оградой кладбища — без отпевания, без креста, в безымянной могиле. — Алексей Воробьев.

И с того дня началось. Кто-то прям во время проповеди кричал атеистические, порой богохульственные высказывания. Кто-то рубил иконы. Кто-то кидал камни в окна церкви. А кто-то выходил на площадь и говорил нелестные слова про Бога и Церковь.

Петр Андреевич уже устал от этого, ни дня без какой-нибудь выходки.

— Двенадцать заявлений… И нигде не сказано "Мы знаем, кто всем этим правит"… Все боятся, молчат, говорят, что не их это дело, а потом поздно будет, но все они сюда побегут…а поздно.

Петр Андреевич вздохнул, откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул под его весом. Хромота сегодня давала о себе знать особенно сильно — погода, будь она проклята. Пётр Андреевич потёр правое бедро, где под тканью мундира прятался старый шрам от шведской пули, и посмотрел в окно. Погода сегодня дождливая или пасмурная, никакого солнца, а под вечер и вовсе град должен быть

— Пётр Андреевич! — голос Кристофа фон Витте был, как всегда, громким, бодрым и слегка нелепым в своей интонации — будто он радовался всему на свете, даже октябрьской слякоти. — Я вам тут одного молодого человека привёл! Можно сказать, сокровище!

Кристоф ранее жил в Германии, в юном возрасте переехал в Россию и влюбился в неё. Не идеализирует, видит и недостатки, но полюбил больше родины. Он здесь является начальником сыскного управления. Нахватался врагов в высших рангах и друзей в нижних. Сам он чиновник VI ранга, планирует перебраться в статские советники. Человек он был честный, добродушный, яркий, харизматичный и амбициозный.

А за его спиной, чуть в тени, переминался с ноги на ногу юноша.

Худой. Светло-русые волнистые волосы, которые он тщетно пытался пригладить. Форма на нём сидела, как на вешалке, — явно с чужого плеча или просто не подогнанная. На левой руке — перстень с гербом, который он крутил большим пальцем, не замечая этого. Серо-голубые глаза смотрели настороженно, но с любопытством. Осанка у него была прямая, почти богатырская, но сейчас из-за стеснения и смущения она была не такой прямой, хотя парень старался держать её, чтобы не казаться невежей или проявлять неуважения.

— Вот-с, — Кристоф шагнул в сторону, пропуская юношу вперёд, и хлопнул его по плечу так, что тот чуть не присел. — Александр Николаевич Волынский. Из древнейшего рода, между прочим! Рюриковичи в родословной, я проверял. — и действительно, парень из древнего дворянского рода, его род известен в европейской части страны, хотя сам Александр Николаевич не был так известен, как его родственники, но он уверен — это всего лишь вопрос времени — Поступил на службу вчера. Окончил Московский университет, с дипломом, к слову. — Кристофер говорил быстро, перескакивая с одного на другое, и улыбался так широко, что казалось, будто он лично выиграл как минимум Полтавскую баталию. — И главное, Пётр Андреевич, — Кристоф поднял палец вверх, — он сам попросил, чтобы его определили именно к вам. Я ему говорю: «Мальчик мой, ты понимаешь, что такое сыск? Это не балы, это грязь, кровь и мерзость». А он мне: «Понимаю. Поэтому и хочу». Ну, как такого не взять?

На самом деле юноша не хотел идти в сыск, он мечтал о чем-то более романтичном, но родственники выхлопотали для него место здесь, чтобы "выбить всю дурь из молодежи", а сам Александр был не глупым, умел говорить правильные слова, понимал что работать надо, хотя делает он это без особого желания.

Громов долго разглядывал юношу.

— Значит, Волынский, — произнёс он наконец. Голос у него был низкий, спокойный, без тени эмоций. — Александр Николаевич.

— Да-с... Можно просто Саша, — тихо сказал юноша. — Я… я не люблю, когда по отчеству.

— Саша, — эхом повторил Громов. — Хорошо. Саша.

Он поднялся — медленно, опираясь на стол, и юноша невольно проследил взглядом за тем, как он переносит вес на левую ногу. Хромота. Заметная. Громов это увидел и усмехнулся одними губами.

— Что, приметил? — спросил он. — Это тебе не диплом. Это Финляндия. Лёд. Шведская пуля. Подарок на память.

— Я… не хотел, ваше превосходительство… — начал Саша, но Громов махнул рукой.

— Хотел, не хотел — какая разница. Все сначала смотрят. Потом привыкают. Садись.

Петр Андреевич указал на стул, Волынский сел на него и выпрямил спину, он явно переживал, но старался скрыть это. Господин Кристоф тем временем устроился на соседнем стуле, втянув ноги. Он слегка повертел головой, глядя то на Волынского, то на Громова.

— Итак, — Громов сел обратно, сложил руки на столе. — Ты хочешь служить. Похвально. А теперь скажи мне, Саша, что ты знаешь о деле Воробьёва?

Саша моргнул.

— О… о деле? Я читал в газетах. Самоубийство. Купец. В июле. Тело закопали за кладбищенской оградой, потому что…

— Потому что самоубийц не хоронят по-христиански, — закончил Громов. — Это все знают. Дальше.

Саша замялся. Потом сказал:

— Я слышал… на рынке говорили… что после его смерти начались волнения. Люди отказываются ходить в церковь. Говорят, что Воробьёв «прозрел» и что церковь «погрязла в грехе». Я не знаю, правда ли это. Я думал, это просто слухи-с.

— Слухи… — повторил Громов, а после подвинул стопку с теми двенадцатью доносами и заявлениями — вот все твои "слухи", оказались правдой. Это только те, которые дошли до нас и только те, которые есть сейчас, Бог знает сколько еще будет иль сколько не дошло.

Кристоф перестал улыбаться, он подпер рукой подбородок и посмотрел на стопку бумаг. О чем-то задумался.

— И все это — продолжил Громов - вертится вокруг одного человека — некоего Алексея Воробьева, который недавно повесился. Скажи мне, Саша, ты в призраков веришь?

— Н-ну не знаю.. Я думаю, что если человек мертв, то он мертв, а все остальное — либо обман, либо..

— Либо?…

— Либо кто-то умный притворяется этим человеком и действует от его имени, чтобы получить власть, деньги, репутацию…

— Притворяется, значит… Ну, это лучше, чем "дьявол вселился", как мне говорил сегодня надзиратель с Пятницкой.

Он взял верхнее заявление и протянул его Саше.

— Читай. Это от приходского сторожа с Ваганьковского кладбища. Он пишет, что в ночь на третье число видел, как на могиле Воробьёва собрались люди. Человек двадцать. Они пели. Читали какие-то бумаги. И — внимание — у них был фонарь. Новый. Стеклянный. Такой, какие делают в Петербурге, у Митьки-стеклодува. Стоит такой фонарь три рубля серебром. Для кладбищенских нищих — это состояние.

Саша взял бумагу. Почерк был корявый, с кляксами, но разборчивый. Он пробежал глазами и поднял взгляд.

— Ваше превосходительство, Вы думаете, у них есть покровитель? Кто-то с деньгами?

— Я думаю, — медленно сказал Громов, — что у них есть не просто покровитель. У них есть тот, кто платит. И тот, кто знает, что делает. Потому что за три месяца — двенадцать заявлений и ни одного задержанного. Ни одного свидетеля, который согласился бы говорить. Ни одной ниточки. Это не стихийный бунт, Саша. Это организация.

Он замолчал. За окном прогрохотала телега, извозчик заорал на кого-то, и этот крик повис в воздухе, как сорвавшийся с ветки лист.

— Вот что, — сказал наконец Громов. — Раз ты теперь мой помощник, начнём с простого. Завтра с утра пойдёшь на Ваганьковское кладбище. Найдёшь сторожа — Тихона. Скажешь, что от меня. Спросишь про фонарь. Про людей. Про то, что они пели. Запомнишь лица, если получится. Голоса. Особые приметы. Понял?

— Понял, ваше превосходительство.

— Ну, довольно на сегодня! — объявил фон Витте. — Пётр Андреевич, вы его совсем застращали. Мальчик только вчера приехал, а вы ему уже про мертвецов и пожары. Дайте человеку вздохнуть!

Он подошёл к Саше и хлопнул его по плечу — на этот раз мягче.

— Александр Николаевич, пойдёмте. Я покажу вам, где тут чай, и расскажу, как не сойти с ума в первые три дня. Это, я вам скажу, наука целая.

Александр взглянул на Громова, тот уже уткнулся лицом в какую-то книгу, но когда Саша выходил, Петр Андреевич проводил его долгим взглядом. После же выпрямился, взял перо, обмакнул его в чернила и начал писать..

«Воробьёв. Алексей. Купец. Умер 14 июля 1810. Самоубийство. Записка: "Не ищите виноватых. Я сам. Просто я больше не верю». Почерк — ровный. Без помарок. Человек писал не в горячке. Человек писал спокойно. Слишком спокойно для того, кто собрался умереть. Проверить: кто был рядом в последние дни. Кто приходил в лавку. Кто видел его перед смертью. И — главное — кто выиграл от того, что он умер».

Часть вторая: кража дарохранительницы

Но не успело начаться утро, как уже в церкви украли дарохранительницу, поэтому никого юный Александр не спрашивал: его сразу дернули в церковь на Кулишках. А к Тихону отправили другого юношу, который ничего не узнал, потому что Тихон оказался глухим стариком, который больше рассказывал, как он кого-то захоронил, чем про фонарь

Утро выдалось на удивление ясным — после недели дождей Москва наконец вздохнула, и небо стало бледно-голубым. Лужи ещё стояли, но уже подёрнулись тонкой корочкой льда, и мальчишки-беспризорники с хрустом ломали её сапогами, разбегаясь с криками при виде полицейской формы, а также их родители, который что-то кричали своим детям. Александр, Петр Андреевич и Кристоф фон Витте сейчас направляются все вместе к Церкви. Точнее, их подвозит ямщик.

Сегодняшнее утро началось с того, что в управление влетел запыхавшийся посыльный из полицейской части:

— Ваше благородие! Кража в храме Трёх Святителей! Дарохранительница пропала! Батюшка с ума сходит!

Кристоф рассказывает Александру о том, как надо осматривать место преступления, Александр слушал, но иногда отвлекался. Он первый день на службе, но ему кажется, что уже прошло 5 лет.

Спустя несколько минут они подъехали к церкви. Кристоф взял в руки трость и спустился на дорогу, дал ямщику несколько монет, а после, дождавшись своих коллег, направился с ними к церкви.

Церковь Трёх Святителей на Кулишках — не самая большая, но старая, с приземистой колокольней и тёмными, почти чёрными от времени образами над входом. Внутри пахло ладаном, воском и чем-то ещё — тревожным, кислым. Свечи горели неровно, и тени метались по стенам.

Батюшка — отец Феофан, грузный мужчина лет шестидесяти с окладистой седой бородой — стоял у алтаря и крестился так часто, что казалось, будто он пытается взлететь. Увидев полицию, он бросился к ним, и его голос дрожал:

— Ваше благородие! Беда-то какая! Дарохранительница! Серебряная! С позолотой! Ещё при царе Алексее Михайловиче жертвованая! Ночью была — утром нет!

Громов перекрестился — быстро, привычно, — и подошёл к алтарю. Волынский замешкался на входе, но потом тоже перекрестился (неловко, левой рукой, потому что правая была занята записной книжкой, пером и чернильницей) и двинулся следом.

— Ну, батюшка, рассказывайте все, что знаете. Кто был в храме последний? Дверь запирали? Когда видели в последний раз? - начал расспрашивать Громов, записывая все в свою книжку

Кристоф тем временем обхаживал церковь по периметру, разглядывая все. Он остановился рядом с разбитым окном

— Саша! Поди сюда. Запиши, что преступник сбежал через окно после того, как забрал дарохранительницу.

— Простите, ваше высокоблагородие, но стекла больше внутри, чем снаружи, следовательно, преступник наоборот зашел через окно, а потом сбежал через него же… Либо это может просто народ, сейчас же стали много кто кидать камни в окна церкви… Хотя, камней я тут не вижу.

Кристоф улыбнулся

— А ты молодец, своей головой думаешь, никому на слово не веришь! — он хлопнул юношу по плечу - полезный навык, не теряй. Только вот вор мог убрать эти камни, чтобы специально сбить нас со следа.

Александр смутился, потому что он не учел и такую вероятность.

— Ну да.. И такое может быть.

Тем временем отец Феофан рассказывал.

— Вечерню отслужили, как обычно. Всё было на месте. Я сам видел — вот тут, на престоле. Потом заперли. Ключи у меня, у сторожа Матвея, у пономаря. Матвей ночевал тут, в сторожке. Утром прихожу — престол пустой! Серебро! Позолота! Святые Дары внутри! Это же святотатство! Это… это конец света!

— Не конец света, — спокойно сказал Громов. — Это кража. Покажите, где стояла.

Отец Феофан указал на алтарь, трое подошли к нему. На престоле, на белой ткани, остался прямоугольный след — пыльный, чуть темнее и ярче, чем вокруг. Дарохранительница стояла здесь долго. Её сняли. Аккуратно. Без спешки.

Саша присел на корточки — сам не зная зачем, просто тело само повело. Он посмотрел на пол. Каменные плиты, затёртые до блеска там, где ходили люди. Пыль. Восковые капли. И — чуть в стороне от престола, у самого края солеи — царапина. Свежая. На камне. Будто что-то тяжёлое волочили.

— Пётр Андреевич, — позвал он тихо.

Громов подошёл. Посмотрел. Присел — тяжело, с кряхтением, опираясь на колено.

— Вижу, — сказал он. — Тянули к боковой двери. Не к главной. Значит, выходили не через притвор. Через пономарку.

Кристоф сразу же подскочил и опустился рядом.

— Право слово! Но тогда должен быть такой противный и громкий звук "скррррщщзззз", неужели никто не услышал? — Кристоф взглянул на Отца — никто не слышал ничего подобного?

— Никто-с, никто! - быстро заговорил священник - Всех спросил, говорят, спали крепко.

— Ясно. Ну вора можно понять, если бы через главную дверь идти, то надо будет открывать засов, который скрипит на всю округу, а тут боковая дверь! Да и замок тут…на божьем слове - Кристофер усмехнулся - у кого ключ от этой двери?

— У пономаря Гришки, господин. Сирота 16-ти годов, с детства в храме, в пономарке ночует. Хороший такой, тихий…

— Значит, он сейчас в пономарке?

— Верно, должно быть так, долго он спит. Но я не верю, что он мог украсть! У него силенушек не хватит на такое.

Кристоф толкнул дверь и тихо прошел в пономарку. Пономарка оказалась крошечной каморкой с низким потолком, где пахло сыростью и старым деревом. Узкое окошко, затянутое бычьим пузырём, почти не давало света. На полу — соломенный тюфяк, на нём — мальчик. Худой, бледный, с всклокоченными тёмными волосами. Он спал, свернувшись калачиком, и во сне что-то бормотал.

Рядом был шкаф, который, кажется, гришка сам притащил, без разрешения, но никто не возмущался, так что шкаф оставался нетронутым. Саша заметил, что дверь слегка приоткрыта, он хотел подойти, чтобы закрыть её, но дверь не поддавалась. Тогда Саша решил открыть дверь, чтобы посмотреть, что ему мешает…а мешала как раз украденная дарохранительница.

— Вот те на! — воскликнул Громов.

Кристоф тихо присвистнул.

— Ну надо же, — сказал он. — Прямо под носом. Ай да пономарь. Ай да тихий мальчик, а!

Мальчик проснулся.

Он открыл глаза — серые, испуганные, — и в первую секунду не понял, что происходит. Потом увидел дарохранительницу. Потом — людей в форме. И лицо его стало белым, как свечка.

— Я… я не… — прошептал он. — Я не брал… Я не…

— А кто брал? — спросил Громов. Голос его был ровным, без угрозы. — Ты спал здесь. Под тюфяком — украденное. Дверь не взломана. Ключ у тебя. Кто брал, Гриша?

— Я.. Я не хотел - мальчик заплакал - они заставили, сказали, что если я не.. Не отдам, то они.. Убьют меня.. Или донесут на меня… Я верю в бога, честное слово! Но они сказали, что мне не поверят, и я… я…

— И ты решился пойти на их условия — сказал тихо Петр Андреевич — ну теперь все ясно, этот мальчик просто пешка, а те кто за ним стоят…

Александр подошёл к парню

— А что ты знаешь о тех людях? — его голос был гораздо мягче и нежнее, он взял блокнот и мокнул перо в чернильницу, которую поставил на тумбочку — имена, лица?

— Я только взял! - Гриша, похоже, до сих пор боялся - Я должен был отдать! Утром! Им!

— Кому "им"? — быстро спросил Кристоф. Он уже присел рядом, на корточки, и его голос был мягким, почти ласковым. — Кому "им"? Кто они, Гриша? Имена. Лица. Где ты должен был отдать?

Мальчик всхлипнул. Вытер нос рукавом.

— Я не знаю… Я не знаю имён… Они приходят ночью. На кладбище. Ваганьковское которое. Туда, где могила Воробьёва. Они говорят, что он… что он святой. Что он говорит с ними. Что церковь — это… это Вавилон. Что надо… надо всё оттуда вынести. Всё, что можно. И отдать им. Чтобы… чтобы спастись.

— Вот тебе и святотатство, батюшка… — Громов заложил руки за спину — ну что ж, дарохранительница нашлась, нужную информацию мы получили. — он повернулся к мальчику — Надо будет распорядиться, чтобы за тобой следили и охраняли тебя. — он положил медную монету на тюфяк — не реви, тебя не тронут, но если ты соврал хоть в одном слове…

Он не закончил, но было ясно. Громов вышел из пономарки и направился к выходу

— Я не подведу вас, сударь! — крикнул ему мальчик вслед.

Саша смотрел на мальчика. Он поверил ему, с первого же слова.

— Он не виноват…его заставили…

— Да, ты, я смотрю, добрый! — Кристоф улыбнулся и сложил руки на трости - хорошее качество. Но вот доброта как нож: возьмешься за лезвие - поранишься, а если за рукоять, то можно и хлеб нарезать, и врага остановить.

Кристоф тоже вышел. Александр остался на секунду, словно задумался, а потом спохватился, забрал чернильницу и пошел ускоренным шагом за старшими.

Часть третья. В трактире

Трактир «Три пескаря» стоял на углу Большой Ордынки и Пятницкой — приземистый, обшарпанный, с вывеской, на которой три рыбы были нарисованы так, что больше походили на трёх пьяных купцов, обнявшихся за плечи. Внутри пахло квашеной капустой, перегаром, луком и жареным салом. Дым от трубок стоял коромыслом, хоть топор вешай. За столами сидели извозчики, мастеровые, мелкие торговцы, пара подьячих в поношенных мундирах и — в дальнем углу — трое каких-то мрачных типов в тёмных кафтанах, которые пили молча и смотрели на всех волками. Александр немного сморщился от запаха, непривычно ему было, вел трезвый образ жизни.

Кристоф выбрал этот трактир не случайно. «Народное место, — сказал он Саше по дороге. — Тут языки развязываются. И не только от водки. Тут можно услышать то, чего в канцеляриях не скажут».

Громов не пошёл. «У меня жена, дети и больная нога, — сказал он сухо. — Мне по трактирам шататься не по чину. Присмотрите за мальчиком, Кристоф фон Витте. Чтобы не влип»

— Завтра мы ночью с тобой и Петром Андреевичем пойдем на Ваганьковское — говорил Кристоф Александру - посмотрим, что у них там происходит.

Он отпил чай из кружки

— Итак, — говорил он, обмакивая кусок пирога в сметану, — что мы имеем? Мальчишка-пономарь. Кража. След на кладбище. Люди, которые называют мёртвого купца святым. Пожары. Отречения. И — ни одной зацепки, кроме этого мальчика и его слов.

Он отправил пирог в рот и продолжил с набитым ртом:

— Но мальчишка — это уже много. Он видел их. Он слышал их. Он знает, где они собираются. Если мы возьмём его с собой завтра — он покажет. И тогда…

— Мы поймаем преступника? — с надеждой спросил Александр.

— Не знаю, дорогой, не знаю. Может поймаем, может нет. А может и поймаем, но не то, что нужно, ты же знаешь, как порой бывает?

Они о чем-то разговорились, сначала о том "как бывает", потом о глупых случаях, потом о работе и как-то перешли к вопросу о чинах.

— Я вот, если честно, вообще чинов не признаю. — говорит Кристоф, придвинув стул ближе к Волынскому — Да. Вот представляешь, Ломоносов! — он поднял палец вверх — Обычный поморский крестьянин! А каких успехов добился! Пешком из Архангельска до Москвы! Зимой! Да еще и с грузом! А какие открытия…

— Да, Ломоносов воистину великий человек. — согласился Александр, допивая свой шоколад — Везде оставил свой след. А "Российская грамматика"? Без этого мы бы вряд могли сейчас грамотно говорить.

— Вот и я о том же! Так вот к чему я веду. Почему чиновник XIV ранга не может быть невероятно умным? Вот ты, вот например, коллежский регистратор, а довольно умный.

— Да полно вам — Александр слегка покраснел, опустил голову и улыбнулся.

— Нет, нет! Многим чины достаются потому что они из такого-то рода знатного, хоть и сами без образованья, не служившие, а чиновники высших рангов! А ты, хоть и из дворянского рода, все равно в самом низу.

Он подмигнул и потянулся за очередным куском.

Саша хотел ответить, что свободно было только это место… И в этот момент в дальнем углу что-то грохнуло.

Саша не сразу понял, что произошло. Просто воздух в трактире будто переломился — из густого и сонного стал резким и звенящим. Кто-то заорал. Кто-то опрокинул стол. Кружки полетели на пол, разбиваясь с дребезгом. И над всем этим — хриплый, злой голос:

— Ты на кого, сволочь, сказал?! Ты на меня?! Да я тебя!.

Саша вскочил. Кристоф — тоже, но медленнее, и в его глазах мгновенно погасла вся смешинка, сменившись чем-то холодным и внимательным.

В дальнем углу дрались. Двое из тех мрачных типов в кафтанах — теперь уже не такие мрачные, а очень даже разъярённые — набросились на третьего. А третий, молодой парень в красной рубахе, отбивался и орал:

— Я ничего не говорил! Я ничего! Это вы! Вы! Вы сами!

Стол перевернулся. Посуда полетела. Трактирщик — толстый, с красным лицом — бегал вокруг и кричал:

— Господа! Господа! Прекратите! У меня приказчик! Я полицию позову!

— Позови! — рявкнул один из нападавших, и Саша увидел, как в его руке блеснуло что-то длинное. Нож или заточка. Саша замер, по спине прошелся холодок. В глубине сознания он был рад, что не причастен к этому

Кристоф уже шёл туда. Не бежал — шёл, широким, уверенным шагом, и люди расступались перед ним, будто он был не человеком, а ледоколом. Саша — за ним, стараясь не отставать, но сердце у него колотилось где-то в горле.

— Господа! — рявкнул Кристоф, и голос его перекрыл весь гвалт. — Сыскное управление! Всем стоять!

Он не кричал. Он просто говорил — громко, чётко, так, что даже пьяные поняли: это не трактирный буян, это власть. Мрачные типы замерли. Парень в красной рубахе воспользовался моментом и рванул в сторону — но споткнулся о перевёрнутый стол и упал. Нож — тот, что блестел в руке одного из нападавших, — отлетел в сторону и заскользил по полу.

— Что здесь происходит? — спросил Кристоф, подходя ближе. — Кто начал?

— Он! — заорали мрачные типы, указывая на парня. — Он! Мы сидели, никого не трогали, а он пристал! Он! Говорить на нас что-то начал!

— Я не приставал! — крикнул парень с пола, пытаясь подняться. — Они сами! Они говорили про… про кладбище! Про мёртвых! Я сказал, что это грех, а они…

— Молчать! — рявкнул Кристоф. — Все молчать!

Он обвёл взглядом трактир. Люди притихли. Трактирщик стоял ни жив ни мёртв. Парень в красной рубахе поднялся наконец, потирая ушибленное плечо. Мрачные типы переглядывались.

— Значит, так, — сказал Кристоф. — Драка в общественном месте. Нож. Свидетели. Все трое — за мной. В управление. Разберёмся.

Он шагнул к парню в красной рубахе и взял его за плечо. Парень дёрнулся, но Кристоф держал крепко

— Ваше благородие! — закричал парень. — Ваше благородие! Я не виноват! Они первые! Я только сказал, что это грех — над могилами петь! А они на меня! Я не хотел! Я так больше не буду! Отпустите! Я больше не буду! Ну нельзя мне в тюрьму, поймите же!

Он говорил быстро, захлёбываясь, и в его глазах стояли слёзы — настоящие или нет, Саша не понял. Но что-то в этом лице, в этом голосе, в этом отчаянном «я так больше не буду» — зацепило.

Саша шагнул вперёд.

— Шеф — так попросил себя называть Кристоф, когда язык Александра начал заплетаться от постоянного "ваше высокоблагородие" и совершил несколько ошибок в этом словосочетании — Может… может, он правда не виноват? Может, это те двое начали? Он ведь говорит…

Кристоф взглянул на Александра и замолчал

— Знаешь, Саша… — начал он — я хочу забрать свои слова о том, что на слово ты никому не веришь. Между прочим этот молодой человек — он указал на парня в красной рубахе — уже не раз оказывался в тюрьме и не раз сбегал оттуда. Наконец мы его снова поймали — он повернулся к парню — Да?

— Как? Но ведь… он же плачет

— Да все плачут, когда их ловят, даже я заплачу.

Александр Николаевич посмотрел на парня. Взгляд Александра стал таким расстроенным и разочарованным, что парень в красной рубахе предпочел бы, чтобы тот его ударил или сжег заживо прям здесь, чем видеть этот взгляд. Такого укола совести никогда он еще не чувствовал. Но есть ощущение, что теперь он будет следить за тем, кому дает обещания исправиться.

— Ладно, поезжай ты домой, я тут сам разберусь.

Саша задержал взгляд на парня в красной рубахе, попрощался с Кристофом и ушел.

— Эх, мальчик, — тихо сказал Кристоф — какой же т еще…мальчик…

Часть четвертая. Александр действует самостоятельно

Саша не сказал никому.

Он лежал на своей кровати в маленькой съёмной комнатке на Арбате — комнатка была дешёвая, с низким потолком и окном, выходящим во двор-колодец, — и смотрел в потолок. За стеной храпел сосед, отставной унтер, который сдавал комнаты «благородным, но небогатым». Где-то далеко, на колокольне, пробило два часа. Потом три.

В половине четвёртого он встал.

Он оделся быстро, но тщательно: тёмные штаны, тёмная рубаха, старый сюртук, который он купил на Сухаревке за полтинник — не дворянский, а мещанский, чтобы не бросаться в глаза. Перстень с гербом он снял и спрятал в карман. Шляпу взял самую простую, поношенную. За пояс — нож. Он не планировал драться, но взял его на случай.

Он не хотел арестовывать или нападать, ему хотелось посмотреть и послушать. Конечно, Кристоф говорил, что они пойдут завтра, но это завтра, а Александру хотелось сейчас

Он говорил себе, что это глупо, что стоит дождаться завтра, но он оправдывал свои действия "Ну, шеф же говорил, что я своей головой думаю. А тут вдруг Гриша соврал, а я уже знаю, что идти не стоит. Меня похвалят".

Он остановился и спрятался за стеной, которая почти разделяла кладбище на две части. Он пригнулся и стал слушать. Там уже во всю была

— …и сказал он им: "Не ищите меня среди живых, ибо я мёртв для мира сего. Но слова мои будут жить. И тот, кто услышит их, — услышит меня. И тот, кто пойдёт за ними, — пойдёт за мной. Не в церкви спасение, ибо церковь стала вертепом разбойников. Не в попах, ибо попы продали истину за серебро. А в вас. В каждом, кто отрёкся. В каждом, кто услышал. Ибо сказано: "Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его". Но храм — не здание. Храм — это вы".

Голос был ровный и спокойный. Люди вокруг слушали с абсолютным вниманием

— И когда придёт время, — продолжал человек в сюртуке, — мы выйдем из тьмы. Не с мечом, не с огнём — но с правдой. И те, кто гнал нас, — падут. И те, кто жёг нас, — сгорят. Ибо что посеешь, то и пожнёшь. Они сеяли смерть — и смерть пожнут. Мы же сеем слово — и слово наше будет жить, когда их храмы обратятся в прах.

Позже, когда Александр понял, что церемония близится к концу, он также скрытно шел.

Вернулся домой Саша почти под утро, чувствовал себя, на удивление, бодро, несмотря на бессонную ночь. Хотя молодость все прощает. В оставшееся время до начала работы он решил все-таки передохнуть. Он разделся, лег на кровать и начал все обдумывать.

А ведь в чем-то те люди правы. Сам Александр не верит, но признаться публично не рискует даже перед родственниками, иначе проблемы будут. Правота людей заключается в жадности, по мнению Александра, церкви и её продажности. Отчасти в жестокости к непохожим людям для церкви. Возможно, они говорят то, о чем юный Александр боится сказать. В своих размышлениях он заснул. Проснулся он от петухов. В целом, поспал Саша вообще никчёмные полтора часа.

Он собрался и пошел в управление.

Он себе боится признаться, но ему стало нравиться сыскное дело после того, как он столкнулся с чем-то реальным, сделал что-то сам.

***

В участке он сел на свой стол. Он не решался сказать о своем подвиге из-за предсказуемой реакции старших коллег. Он ночью задумывался о том, чтобы придумать, как объяснить, что он забыл на кладбище ночью, но решил, что подумает об этом в самый последний момент, то есть прямо в управлении. А мысли не шли.

Дверь открылась без стука.

— Доброе утро, коллега! - сказал Кристоф, входя в комнату. Он на пальце вертел свою шляпу и был очевидно весел.

— Доброе утро, шеф. Что-то случилось? Вы веселый?

— в том-то и дело, что ничего не случилось! Помнишь вчерашнего парня? Так он из тюрьмы даже сбежать не пытался! Кстати, а где твой перстень? Забыл, что ли?

В тот момент Саша сильно испугался. Вдруг сейчас его раскусят? Найдут его перстень? А если это будет уликой против него, объяснить то он ничего не сможет.

Увидев, как Александр похлопывает по карманам и телу, пытаясь найти перстень, Кристоф понял, что не "забыл", а "потерял".

— Может, помочь тебе? Развесим объявления..

— Нет, нет! Не надо! Я сам найду! Я очень быстро! Можно? - Саша говорил быстро и, наверное, забыл о вежливости

Получив одобрение, Саша выскочил из здания. Он захватил с собой маленький револьвер, на случай опасности. Он пришёл к кладбищу и стал искать кольцо там, где был прошлый ночью. Потом он заметил небольшой столик. Столик. На кладбище. А на столе лежал сам перстень. Александр напрягся, у него было ощущение, что это ловушка. Что сейчас со всех мест выскочат последователи Воробьёва и убьют его. Он начал медленно идти к столику, чтобы по сторонам и под ноги.

Однако он забрал перстень без приключений и бегом вернулся в управление.

— О, а ты как раз вовремя! — Кристоф взмахнул руками — Мы тут, с Петром Андреевичем, как раз обсуждали сегодняшний план, присоединяйся…

— Н-на самом деле не нужно…. - немного виновато сказал Александр, а после опустил голову — Я был там ночью…смотрел за ними. Я просто хотел посмотреть! — начал он лихорадочно пытаться объяснить — Я ничего не делал там, честно! Простите… Мне просто очень хотелось…

Но его перебил Кристоф…

1. В то время отречение от церкви считалось уголовным делом, а за непокаяние могли и сжечь

   ↩

2. Чин V ранга, такой чин давал личное дворянство и серьёзные служебные преимущества

   ↩