Глава 1. Договор

Денис и раньше, бывало, уходил из дома. Слишком часто они ссорились, особенно в последнее время – бушующие гормоны вкупе с переходным возрастом давали о себе знать – и нередко переходили черту, после чего сын, не находя более слов в свою защиту, просто хлопал дверью прямо перед носом отца, заканчивая тем самым очередной тяжёлый разговор. Семён сына в такие моменты не догонял и не удерживал – понимал, что сам виноват, что вновь не сдержался. Хотя мог. Глядя на входную дверь, он думал только о том, что грош ему цена, как психотерапевту, да ещё и с приличным стажем, раз опять, уже в который раз, не смог вовремя прикусить язык и свести возникший из ниоткуда конфликт на нет в самом его начале.

Всё-таки после ухода Алены всё и правда стремительно разрушалось и летело в бездну.

Но, как бы то ни было, Денис всегда возвращался. Чаще всего уже на следующий день, приходя с работы, Семён с порога слышал доносящиеся из комнаты сына музыку или крики, означающие, что его «блудный» сынишка вернулся в родные пенаты, и играет сейчас в эту свою любимую «колду» или ещё какую дико популярную игру. Иногда он пропадал на несколько дней, практически без следа, но возвращался ещё до того, как Семён начинал волноваться за него всерьёз. По возвращению домой он ничего не говорил, не извинялся сам и не требовал извинений от отца, и просто вёл себя как прежде, будто ничего не происходило.

А потом, спустя время, срывался опять, и всё начиналось по новой.

В этот раз всё было точно так же. Ещё одна ссора, начавшаяся будто сама по себе. Ещё одно ёмкое «Ненавижу тебя», ещё один громкий хлопок дверью. Ещё одно тихое, произнесённое в пустоту: «Может, зря я с ним так? Разве я был лучше, когда был так же юн?».

Всё должно было закончиться так же. Так же, как и всегда. День-два абсолютной тишины в квартире. Длинные гудки, остающиеся без ответа. А после – силуэт нерадивого, но любимого отпрыска, напротив включённого компьютера.

То, что в этот раз всё будет по-другому, Семён понял когда, позвонив сыну на следующее утро, вместо привычных ему гудков услышал равнодушное «Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже.».

Денис телефон никогда не отключал. И всегда держал его заряженным.

Предчувствие чего-то очень нехорошего неприятно засосало под ложечкой, когда все друзья Дениса, которым Семён звонил только в самом крайнем случае, как один сказали, что не видели его со вчерашнего дня. А после звонка его классной руководительницы, уточняющей, стоит ли ждать Дениса на занятиях, по его телу и вовсе прошёлся холодок.

Если выключенный телефон ещё можно было списать на неудачное совпадение, то это уже нет. Может, отношения у них и не складывались, но их ссоры никогда не сказывались на учёбе Дениса. Учиться его сынишка искренне любил, а в последнее время и вовсе находил в ней что-то вроде спасения, отчего занимался ещё усердней. Занятия он бы точно не пропустил. Где бы ни находился.

Где его искать, Семён не имел ни малейшего представления, но и сидеть на месте в ожидании новостей так же не видел смысла, как и звонить в полицию с их стандартным «подождите, сам придёт». Молясь всем богам, чтобы с его мальчиком ничего не случилось, и всё это правда оказалось одним лишь большим недоразумением, он поспешил к выходу...

И замер на пороге собственной квартиры, отказываясь верить в то, что видит.

Прямо по центру дверного коврика стояла небольшая плетеная корзинка с пышным, аккуратным букетом белых маргариток. Среди белёсых лепестков, выделяясь ярким пятном, лежало, так же аккуратно вырезанное, человеческое сердце.

Это был первый и последний раз, когда Семён Сергеевич Когнетогский, психотерапевт, ведущий практику в психиатрической лечебнице для душевнобольных преступников, видевший за жизнь самые отвратительные и ужасные вещи, которые и в кошмарах никому не могли присниться, просто упал в обморок.

***

Семёна разбудил его же собственный крик. Резко подскочив на кровати, он несколько долгих мучительных секунд не мог сделать вдох. Сердце будто замерло в грудной клетке, а потом резко ухнуло вверх, перепуганной птицей стучась где-то в районе горла. Перед глазами всё ещё стояла злосчастная корзинка с белыми маргаритками и вырезанным сердцем.

Сердцем его собственного сына.

Прошло по меньшей мере минут пять, прежде чем дыхание вернулось в норму, а кошмарная картинка наконец рассеялась перед глазами. Шумно выдохнув, Когнетогский устало упал на кровать, борясь с желанием по-детски зарыться под одеяло с головой, и спрятаться там от всего мира. Вместо этого он резко, почти что яростно потёр глаза и дотянулся до смартфона, что лежал на прикроватной тумбочке, чтобы отключить не успевший сработать будильник.

Тишина давила на уши сильнее самой громкой музыки; темнота внушала тревогу, выуживая из памяти самые страшные воспоминания. Не выдержав и минуты в такой обстановке, Семён спешно поднялся с постели, включая настольную лампу, словно пытаясь отпугнуть тьму, что таилась за окном.

Осень в этом году пришла в Санкт-Петербург как-то даже для этого города слишком внезапно и словно по расписанию. Побаловав жителей культурной столицы парочкой тёплых деньков в конце августа, уже утром первого сентября температура резко упала на приличное количество делений на градусниках, небо заволокло грузными серыми тучами, полностью скрывшими солнце, а ветер будто заледенел, неся за собой сильными порывами лишь холод и не уют. День стал заметно сокращаться, ночь кусочек за кусочком забирала свет, медленно, но неумолимо. Природа не поспевала за капризами только-только пришедшей поры года, и на землю падали ещё зелёные, не успевшие толком увянуть листья, нелепыми, неуместно яркими кляксами.

Что говорить про людей... Ещё совсем недавно нежившиеся под тёплыми лучами солнца, теперь они кутались в куртки и пальто, и всё равно не могли согреться, отчего становились ещё раздражительней, чем обычно.

«Осенняя хандра» — сказал бы Семён Сергеевич ещё с десяток лет назад со снисходительной улыбкой, заваривая себе кружку крепкого кофе, чтобы согреться и взбодриться.

Сейчас же ему на это было откровенно плевать. Он не чувствовал холода, что так раздражал не успевших подготовиться к нему людей. Он не смотрел на небо в надежде разглядеть среди грязных серых туч хотя бы тонкий солнечный лучик. Да и листьев под ногами не замечал, безжалостно сминая их носками ботинок.

Его лето закончилось в далёком ныне октябре, когда сын в последний раз сказал ему «Ненавижу тебя» и ушёл, громко хлопнув дверью.

Чтобы больше никогда к нему не вернуться.

Наскоро приняв душ, Семён даже не посмотрел в зеркало, что висело над раковиной и последние несколько лет, откровенно говоря, просто собирало пыль. Потому что смотреть там, по сути, было не на что, уж точно не ему. Потухшие глаза, из голубых ставшие почти что серыми; мешки под ними, которые уже давно стало трудно прятать даже под очками; всё ярче проступающая седина в тёмных, едва заметно вьющихся, волосах; щетина, скрывающая ставшие выразительными из-за болезненной худобы скулы – всё это казалось таким неважным. Коллеги по работе уже давно перестали бросать на него жалостливые, сочувствующие взгляды, привыкли к его виду, а ему самому было плевать. Как он выглядит, что говорит, что думает... Зачем вообще живёт.

Хотя, насчёт последнего, одна причина у него всё-таки имелась.

Он уже собирался выходить из дома, давя в себе воспоминания, подсознательный страх открывать эту чёртову дверь, когда телефон в кармане его пальто внезапно ожил входящим звонком. Иронично, но очень вовремя.

— Слушаю, — не глядя на дверной коврик, который уже давно сменил, Семён свободной рукой вставил ключ в замочную скважину, закрывая квартиру.

— Маргаритка заговорила, — послышалось в трубке.

В мужчине на этих словах будто что-то оборвалось. Замерев, он с силой сжал в ладони связку ключей, так сильно, что запросто мог вспороть ими кожу и даже этого не заметить.

Он знал, что рано или поздно убийца его сына будет пойман, что справедливость восторжествует. Он ждал этого дня с той самой секунды, как нашёл сердце сына на пороге своего дома. Не без омерзения читал новости о новых жертвах, разделяя боль с другими, потерявшими своих родных и близких таким же ужасным способом, как и он сам. С беспомощной злостью слушал очередные оправдания правоохранителей, утверждающих, что, не смотря на все усилия, новых улик так и не нашлось, и Маргаритка, как прозвали его в прессе, так и остаётся не пойманным, подкидывая полиции лишь свежевырезанные сердца в корзинках, и больше ничего. И ликовал, когда услышал наконец заветное «Убийца задержан и находится под следствием.».

То, что убийцей окажется молодая девушка, Семён никак не ожидал. Увидев её впервые на титульной странице одной из газет, он был невероятно удивлён, и поначалу даже не поверил, решив, что следователи ошиблись, и взяли не того человека. Однако, придя на первое судебное заседание в качестве свидетеля, встретившись с ней, можно сказать, лицом к лицу, он практически сразу убедился в обратном.

Сквозь прутья решётки на него смотрел не человек. Заметив на себе его взгляд, она улыбнулась ему, но в этой улыбке не было и намёка на дружелюбие и тепло, одно лишь безумие.

И самая настоящая тьма.

Она хранилась в каждой чёрточке её лица, искажая его до неузнаваемости. Вроде бы миловидная, невысокая и хрупкая, она показалась ему в тот момент самым настоящим монстром, могущественным и беспощадным. Казалось, её даже забавляло сидеть в клетке, как животное, слушая обвинения со стороны прокурора и проклятья со стороны родственников людей, которых она, столь хладнокровно и бездушно, лишила жизни. В ней не было страха; даже когда один из пострадавших – Семён так и не запомнил имени того отчаявшегося человека – прорвался через охрану и попытался схватить её за шею и попросту придушить, крича о том, что она мразь, лишившая его смысла жизни и сама жить не достойна, она не испугалась. Помнится, она даже засмеялась, когда того удалось вывести из зала суда.

И этот смех не внушал ничего, кроме невольного, трепетного ужаса.

Когда же суд вынес приговор – принудительное лечение в психиатрической лечебнице на пожизненный срок ввиду признания её невменяемости – Семён вновь испытал к ней ненависть, жгучую, отчаянную, но всё такую же беспомощную. Он не верил в это. Он знал, он чувствовал, что это неправда, не смотря на то, что видел своими же глазами, и что слышал сам.

Но весь его рабочий опыт, который он мог и должен был применить и в этом деле, был перечёркнут всего лишь одной короткой, но ёмкой фразой.

«У тебя здесь личный интерес».

Судьба сыграла с Семёном самую страшную, невыносимую в своей жестокой иронии шутку, отправив Маргаритку на пожизненное заключение в больницу, в которой работал он. И если поначалу он эту самую «шутку» не оценил и хотел попросту уволиться, чтобы сдержаться и не завершить начатое тем отчаянным безумцем в зале суда, то после довольно долгого отрезка времени, потраченного на принятие и смирение с жестокой реальностью, он всё-таки нашёл в этом крохотное, но всё же утешение.

Убийца его сына была взаперти. Оправдаться она больше не сможет, даже если и захочет, её всё равно никто не станет слушать, и уж тем более ей не поверит. И сбежать не получится – уж в чём-чём, а в этом Семён не сомневался. Ей было суждено гнить на самом нижнем этаже лечебницы, фактически в подвале, среди самых безнадёжных безумцев до самого конца жизни.

А он сможет за этим наблюдать. Наблюдать и жить, в ожидании, когда справедливость восторжествует по-настоящему, и Маргаритку выпустят из камеры.

Предварительно запихнув её в чёрный пластиковый мешок.

— Сём, — голос в динамике телефона выдернул психотерапевта из мыслей и воспоминаний. Прозвище неприятно резануло слух, отчего Семён едва заметно скривился, но заодно с этим и пришёл в себя.

— Саня, — недовольно отозвался он, отмирая наконец и спускаясь по лестнице. — Сколько раз тебе напоминать, как меня зовут?

— Ну а чего ты замолчал? — коллега, а по совместительству и друг, так же недовольно фыркнул. — Я уж было подумал, что тебя там удар хватил, скорую вызывать хотел...

— Со мной всё в порядке, — заученной фразой отмахнулся Когнетогский. — Ближе к делу. Что она сказала?

Осень, вступив в свои права, обороты не сбавляла, а лишь старалась ещё сильней. Ледяной ветер мгновенно проник сквозь воротник пальто, острыми, незримыми льдинками впиваясь в кожу и вызывая невольную дрожь. Семён спешно отключил сигнализацию на старенькой, но верной ему по сей день «тойоте», и практически упал на водительское сиденье, сразу же заводя мотор и включая печку.

— Не сказал бы, что очень многое, — ответил Александр, чем-то зашуршав. Семён, придерживающий телефон плечом, опять поморщился, аккуратно выезжая на дорогу. — Вспоминала деньки былой славы, и... и потребовала тебя.

— Что? — Когнетогский чуть не затормозил посреди дороги, в последний момент успев убрать ногу с педали тормоза.

— Она сказала, что у неё есть кое-что, что она может и будет говорить исключительно тебе. Я не знаю причин её внезапного рвения на откровенности спустя столько лет, но она сказала, что тебе это понравится, и заодно поможет делу, которое, по её словам, можно раскрыть с ещё одной стороны. Сём... Я бы не хотел давать ложных надежд, конечно, зная эту сволочь, и всё же... Может, это оно? То, чего нам не доставало.

Семён, сжав в руке смартфон, резко выдохнул.

Александр Суворов был единственным, кто поддерживал его в те кошмарные времена. Они не были такими уж друзьями на тот период, скорее просто коллегами, которые нашли общий язык. Однако, узнав про смерть Дениса, он не остался в стороне, выдав сухие, дежурные слова сочувствия, как все остальные, нет. Он буквально выдернул Семёна из омута отчаяния и горя. Вместе с ним проверял сводки новостей, сидел с ним в опустевшей без сына квартире по вечерам, заставляя съесть хоть что-нибудь, а не заливать боль потери дешёвым алкоголем, удерживал за плечо в зале суда, не позволяя ему сдвинуться с места и натворить глупостей в пылу слепой ненависти к убийце его ребёнка. И вместе с ним пытался доказать, что если Маргаритка и безумна, то явно не настолько безнадежно, как это обозначили в вынесенном ей приговоре, но так же остался не услышанным. Почему он делал это всё, Семён так и не узнал, но был ему бесконечно благодарен.

— Еду, — коротко бросил он в трубку, прежде чем прерывать вызов и нажать на газ.

***

— Доктор. Рада, что вы не отказали мне в беседе, да ещё и так скоро. Честно говоря, я сомневалась, что вы захотите повидаться со мной. Ну, после того, что я с вами сделала.

Семён кое-как сдержался, чтобы не послать женщину по ту сторону решётки, облачённую – в целях безопасности – в смирительную рубашку, в самые чертоги ада, чтобы сгореть там дотла, и вместо этого сел на стул, приставленный у стены напротив. В руках он держал папку с её личным делом, но не открывал, и так зная практически наизусть всё её содержимое.

Тихо выдохнув, он оглянулся в сторону соседних камер. На сегодняшний день они были практически пусты и утопали в пыли. Санитары сие, с позволения сказать, отделение любили меньше всего, и особого рвения к работе здесь не проявляли, а начальство закрывало глаза, предпочитая как можно реже вспоминать про самый нижний, подземный этаж. Помочь находящимся здесь они всё равно не могли, да и не имели особого желания, а потому и оставляли их здесь медленно умирать.

Собственно, поэтому и вид помещения был, мягко говоря, грязным и отталкивающим. Осыпающаяся штукатурка, давно потерявшая свой цвет, паутина трещин по стенам и потолкам, голый бетонный пол. Только решётки были обновлены, крепкие, которые нельзя было так просто выбить или чем-нибудь спилить. А за ними – скудный, отдающий тюремщиной интерьер. Старые скрипучие койки, видавшие виды матрасы с подушками без постельного белья, дабы заключенный – слово «пациент» в этих стенах даже в голову не приходило – не соорудил себе виселицу, чтобы наконец выбраться отсюда, хотя бы ногами вперёд. Раковина из железа, которую ни за что не разбить, и такой же железный унитаз, скрытый в углу. И грязь. Грязь и забивающая ноздри неприятной вонью сырость.

— Шульц... — заметив, как в камере неподалёку ещё один их давний заключенный (насколько Семён помнил, попал он сюда после того, как, обезумев от смерти своей дочери, признал её в другой девочке, и жестоко убил всю её семью, больным разумом посчитав, что те – её похитители) подобрался к решётке поближе, словно желая узнать что-то или подслушать, психотерапевт сделал вид, что его не существует, и обратился к женщине, сидящей напротив. — Мне сказали, что вы хоте...

Но тут же был прерван.

— А мы не могли бы без формальностей обойтись? — чужие, тонкие, почти бескровные губы растянулись в будто бы миролюбивой улыбке, а сама женщина склонила голову набок, глядя на Когнетогского прищуренным взглядом. — Сейчас мы не в зале суда, и вам не нужно зачитывать обвинения. Вы мне ещё тюремный номер придумайте, ну право слово. Знаете, я даже против «мрази» или «суки» не буду, если вам захочется обращаться ко мне именно так. Только бы из нашего разговора ушёл весь этот ненужный официоз.

Семён, не сдержавшись, скрипнул зубами. Он знал, что будет непросто. Однако, одно дело слышать от коллег о том, как сильно той нравилось сбивать каждого с толку внезапными, отдающими неприкрытой насмешкой, репликами, и совсем другое прочувствовать это на себе.

А если к этому прибавить ещё и ненависть к ней, живущую в нём по сей этот день...

Когнетогский, прежде чем ответить, выдохнул, собирая волю в кулак. Не смотря ни на что, он всё ещё остаётся профессионалом. И ни за что не доставит ей радости, ведясь на такие откровенные, очевидные уловки.

— Хорошо... Александра, — сказал он наконец. — Ты хотела поговорить.

Шульц в ответ кивнула.

— Сразу делу, без лишних отступлений, мне нравится, — одобрительно фыркнула она, усаживаясь удобней. Железная койка под ней протяжно заскрипела от её телодвижений. — Что ж. Прежде всего, я хотела попросить прощения. Люди вроде меня, как правило, не испытывают сожаления, но головой-то я понимаю, что причинила вам боль, отняв у вас сына. Да и по вам видно, как сильно это вас подкосило.

В её голосе, таком чистом и звонком, можно даже сказать, красивом, не было ни капли вины, лишь подтверждая её же слова.

Такие, как она, вины просто не чувствуют. Более того, они даже не знают, что это такое.

Семён смерил её нечитаемым взглядом, и поднялся со стула. Действительно, на что он надеялся? Что она на самом деле очнётся, осознает, что натворила, и упадёт к нему в ноги с чистосердечным признанием о своих злодеяниях? Ей же наверняка просто стало скучно сидеть здесь, в компании единственного безумца по соседству, который только и мог говорить о том, что должен выбраться отсюда и вернуться к своей любимой дочурке, чтобы та больше не была одна. Другие психиатры, и прочие, кто гнался за славой и признанием, уже давно махнули на неё рукой, так и не добившись правды, по уши утонув в чужой лжи и издёвках. Каждый из них знал разную версию произошедшего, строил самые разнообразные теории, но истину так и не узнал. Так с чего ему пытаться? Он скорее не выдержит, и попросту её тут и убьёт, забыв ко всем чертям о собственных принципах и морали. Слишком сильно ненавидит. Слишком сильно зол, до этих самых пор.

Может, этого она и хочет добиться?

— Если это всё, что ты хотела сказать... — не став размышлять об этом, он уже было повернулся в сторону выхода, но снова был перебит.

— Может, дослушаете для начала? — Шульц негромко фыркнула. — Я же ещё не закончила.

Психотерапевт, не удержавшись, закатил глаза, чувствуя острое желание от души ругнуться, но прикусил язык и обернулся обратно к ней. Садиться на стул вновь он не спешил, всем своим видом показывая, что уйдёт тотчас, как поймёт, что её слова не несут для него никакого смысла, и слушать бред он не намерен.

— Так вот, я понимаю, что причинила вам боль, и знаю, что вы никогда меня не простите, — дождавшись его внимания, продолжила та, — но хочу предложить вам нечто другое...

— Что же? — теперь пришёл черёд Когнетогского насмешливо ухмыляться. Терпение было на исходе. Неужели она и правда посчитала, что сможет завлечь его так? Вот так? — Очередную страшилку о том, что тебя бес попутал, и убивать ты никого не хотела, просто не могла ему сопротивляться? Или ту, в которой тебя похитили пришельцы, вживили чип и телом твоим управляли? Ах нет, подожди, я вспомнил! Это ведь твой отец заставил тебя тела ему таскать, чтобы разбирать на органы, дабы семейный капитал восстановить, точно!

Шульц, что, в принципе, было ожидаемо, вовсе не обиделась на явный сарказм в его голосе, наоборот, громко рассмеялась.

— Читали, да? — весело отозвалась она, успокоившись. — Позвольте уточнить, док, но не я виновата, что все эти кретины были столь беспечны и наивны, чтобы верить каждому моему слову. Впрочем, если подумать, и их вины здесь нет. У них не было личного интереса, только жажды наживы и лёгкой славы. Я просто дала им то, чего они так сильно хотели. А вот с вами, доктор, с вами всё по-другому. Я отобрала у вас последний лучик света в вашей жизни. И единственное, что я могу дать взамен – неугасающее пламя мести, которое меня же в итоге и убьёт. Не самый равноценный обмен, но лучше, чем ничего, правда?

Шульц продолжала улыбаться, но было в её улыбке что-то такое, что заставило Семёна не торопиться с выводами и направиться к выходу. В этот момент, в это самое мгновение в ней не было привычного ей безумия, что так некрасиво искажало черты её лица, делая его похожим на обезумевшего зверя. В нём читалась... усталость?

Скрывая удивление от этого маленького открытия, психотерапевт спросил:

— Зачем тебе это? Ты находишься здесь девять лет, и всё, что слышали от тебя люди – одни лишь придуманные тобою байки и нелепицы. С чего тебе правду раскрывать, да ещё и мне?

Женщина опять усмехнулась, и тоже поднялась с койки. Смирительная рубашка ей словно не мешала, и никак не сковывала движения. Остановившись у самой решётки, она тихо, будто раскрывая один из своих самых страшных секретов, произнесла:

— С того, что только вы, доктор, способны увидеть то, на что другие так и не обратили внимания. Если я правильно помню, только вы, будучи против вынесенного мне приговора, руководствовались не только эмоциями, но и пытались сопоставить факты, опровергающие мою невменяемость. У вас были доказательства, их просто было недостаточно. А те, что были, никто не хотел слушать. А что, если я вам их дам? Те недостающие кусочки картины, те факты, о которых никто не знал и не стал проверять? Вам, как и всем другим, известна лишь одна сторона медали, док. Я была не только Маргариткой, безжалостно вырезающей сердца у каждого, кто попадётся мне под руку. Часть моей биографии была бессовестно упущена служителями закона. А зря. Окажись мы с вами где-нибудь в Америке, где до сих пор разрешены смертные казни, узнав об этой части истории, мне тут же, без суда и следствия, ввели бы смертельную инъекцию под похоронный марш. Правда, здесь тоже можно добиться справедливости. Признав меня вменяемой, меня могли бы перевести в места куда более строгие и жёсткие, чем эта лечебница. Признайте, док, там я ведь точно не выживу. И понесу уже по-настоящему заслуженное наказание.

Это была открытая манипуляция, самая бесстыдная из попыток поймать, задевая за живое и все ещё ноющее где-то в груди, и загнать в ловушку. Семён видел это так отчётливо, что даже дар речи потерял от такой наглости.

И всё же...

Та усталость, что он заприметил недавно, всё более ясно читалась на лице Шульц, словно та больше не могла её скрывать. Улыбка, всё ещё не сходящая с её губ, становилась все бледней, а глаза, что до этого виделись ему пугающе переполненными тьмой, что таилась у неё внутри, теперь просто были пустыми и тусклыми, потерявшими свой, некогда красивый, кофейный оттенок.

Точно так же, как и из его глаз когда-то ушла яркая, похожая на солнечное безоблачное небо, лазурь.

— Ты же хочешь признаться мне не за просто так, — сказал он наконец, пытаясь взять себя в руки после этого, мягко говоря, неприятного осознания.

Шульц опять рассмеялась, но уже потише и не так весело.

— Не бойтесь, док, я не попрошу у вас взамен свободу, и не стану пудрить мозги, чтобы вы дали её мне против своей воли. Давайте просто заключим что-то вроде договора. Я расскажу вам всё, максимально правдиво и искренне, поведаю даже о том, о чём не знает никто из ныне живущих на земле, и предоставлю доказательства, которые вы сможете найти и предъявить следователям, чтобы они наконец вас услышали. Но сначала, — она кивнула в сторону папки, что Когнетогский всё ещё держал в руках, — вы ещё один раз изучите все уже имеющиеся на меня факты, разберёте их до мелких деталей, и найдёте все несостыковки и белые пятна, что там имеются. Прежде чем рассказывать историю, нужно знать всех её героев, желательно в лицо. И единственное, чего я хотела бы – чтобы герои моей истории не остались в забвении. Обещаю, как только вы поймёте, что в моём деле было не так, когда найдёте места, которые требуют вопросов и уточнений, я всё вам расскажу. И вы сможете воспользоваться этой информацией так, как вам заблагорассудится. Даже если это будет означать для меня скорую смерть.

Ей нельзя верить. Нельзя, это просто недопустимо. Что можно было рассказать, если всё и так было на виду? Она же никогда не скрывалась. Да, болтала много чепухи, путая и намеренно издеваясь, но никогда не молчала. С какой лёгкостью и даже удовольствием она рассказывала, что с кем делала, какие ужасы совершала не ради какой-то цели, а просто так, чтобы себя развлечь... Она ничего не утаивала, не прятала своё безумие, наоборот, довела его до абсолюта, чем и смогла убедить в своей неадекватности всех, кто следил тогда за следственным и судебным процессами, и кто непосредственно в них участвовал.

Не дождавшись ответа, Шульц покачала головой с тихим вздохом, и вернулась на койку. Улёгшись на спину, она подняла взгляд на потолок, да так и замерла, практически не шевелясь и не моргая.

Выражение её лица, в один миг ставшее совершенно бесстрастным и отстранённым, как будто у куклы, старой, брошенной и никому не нужной, заставило Семёна, против его воли, передёрнуть плечами и поправить сползшие на кончик носа очки. Не сильно заметные, но всё же цепляющие взгляд шрамы у виска и на скуле, тонкие, нанесённые явно не случайно и не просто так, лишь добавили мурашек, прошедших от затылка до поясницы, из-за которых уйти отсюда хотелось как можно скорее, и больше никогда не возвращаться, или хотя бы больше на женщину не смотреть.

Потому что, может, шрамов у него и не было, лишь на коленке, оставшийся ещё с детства, но вот выражение лица было для него очень и очень знакомо.

Уж слишком часто он видел его в отражении зеркала в ванной у себя дома.

— Договорились, — сам себе не веря, произнёс Семён едва слышно, и, не добавляя ничего более, всё-таки поддался желанию, и спешно пошёл к выходу с этажа.

Тот самый безумец, наблюдающий за ними, пытался остановить его, спросить, видел ли он его дочь, но, оставшись без внимания, беспомощно заскулил, скребя пальцами по бетонному полу, зовя ту, кто никогда не придёт к нему на помощь.