Глава 2. Жертва №78

— Думаешь, она действительно расскажет правду? — cпросил Александр, задумчиво глядя в кружку со свежесваренным кофе. Семён, зарывшись в бумаги едва ли не с головой, вопрос сразу не расслышал, крепко задумавшись, а после, когда смысл сказанного дошёл до его сознания, равнодушно пожал плечами.

— Не попробуем – не узнаем, — отозвался он тихо. Друг в ответ хмыкнул и глотнул наконец кофе, что до этого грел в руках.

День медленно, но уверенно близился к своему завершению. За окном было темно, а в коридоре за дверью тихо и будто бы спокойно. Все пациенты ещё несколько часов назад были отправлены по своим палатам, и, если Семён правильно помнил распорядок дня в этом заведении, медсёстры сейчас, каждая в своём отделении, в сопровождении крепких санитаров, призванных удерживать особо буйных и защищать средний медперсонал от возможных нападений, раздавали лекарства, ставили капельницы и уколы. Везде, кроме подземного этажа – тамошним обитателям необходимые препараты подмешивали в еду, не сильно заботясь о том, съедят они предложенное или размажут по и без того грязным стенам. Ведь какая разница, они же всё равно умрут. И неважно, от голода или болезни.

В кабинет к своему приятелю Семён пришел пару часов назад. В каком бы раздрае он ни был, работу никто не отменял – по крайней мере, приказа от управляющего лечебницей ещё не поступало – и, прежде чем прийти к другу, он, на время задвинув все мысли о Шульц, разговоре с ней и условиях, что та выставила, в самый дальний ящик, обратил своё внимание на тех пациентов, которые были не столь безнадёжны и действительно нуждались в помощи.

На сегодняшний день их было не так уж и много, всего четверо. Одного из них Когнетогский собирался выписать в ближайшее время – молодого парнишку по имени Олег, попавшего сюда два года назад после того, как в приступе, не отдавая себе отчёта из-за страха, увидел в собственной матери жуткого монстра, желающего его убить (вспоминая сумбурное описание сего чудовища, Семён чувствовал себя скорее позабавленным, нежели удивлённым), и, защищаясь, пырнул её ножом. Рана не была смертельной, но здоровье тем не менее пошатнуло, и женщине пришлось около месяца отлёживаться в больнице, приходя в себя. Олег свою вину не отрицал, более того, он жутко раскаивался, отчего, казалось, ещё больше сходил с ума, видя уже в санитарах и медсёстрах палачей, пришедших пытать и наказывать его за совершённое злодеяние, пока, хоть и с трудом, его не удалось стабилизировать.

Когнетогский начал работать с ним полгода назад, когда страшные видения мальчишки, под напором лекарств, уже прошли, и он мог различать реальность и иллюзию. На данный момент Олег был уже полностью стабилен, не отказывался от лечения, никого не боялся, и за свой проступок испытывал уже не раскаяние, а скорее простую вину, но понимал, что, по сути, это было случайностью, а не намеренным желанием как-то ей навредить. Реабилитация, под неустанным контролем Семёна Сергеевича, дала свои плоды, и, по его же мнению, в скором времени её можно было заканчивать. Но, как говорится, бережёного бог бережёт (хотя Семён в это не верил), поэтому с выпиской он решил немного повременить, и провести ещё пару-тройку сеансов, дабы убедиться в своих суждениях, и отпустить парня со спокойной душой.

От своей основной работы Когнетогский освободился только к семи часам вечера. Александр всё это время ему не мешал, лишь в обеденный перерыв дал о себе знать, заглянув к нему, по старой привычке проверяя, взял ли он себе что-нибудь на перекус, но даже тогда и словом не обмолвился о Маргаритке, отвлёк немного не несущей в себе особого смысла болтовнёй, пока они оба опустошали пищевые контейнеры, а уходя, без всяких намёков бросил, что подождёт его в своём кабинете на чашечку вечернего кофе перед отправкой по домам, и больше его не беспокоил.

Только вот по домам они пока так и не разъехались. Едва закрыв за собой дверь со скромной, но звучной табличкой «Заведующий отделением Суворов А. В.», Семён сразу же поведал другу, о чём они с Шульц разговаривали, и к чему это всё привело. А привело это всё к плохо скрытой, но хорошо выстроенной ловушке – Когнетогский в этом не сомневался. Александр тоже выказал подозрения по этому поводу, но критиковать решение Семёна добровольно в это влезть не стал, и следующий час с лишним только помогал разобрать дело Маргаритки на листики, пытаясь вместе с ним вычислить хоть какое-нибудь несоответствие. Сдался он первым: что-то определённо было, но только не в досье. Всё, что было задокументировано, имело за собой доказательства, либо же подробное признание-пояснение от самой Шульц. Зацепиться было не за что.

Однако, Семён не сдавался, и продолжал перечитывать заученные едва ли не наизусть строки, принимая от друга молчаливую поддержку в виде кружки с кофе и терпеливого ожидания, когда изучение дела Маргаритки подойдёт наконец к окончанию, и им можно будет поехать домой.

— Не понимаю, — выдохнул Когнетогский, когда стрелки на часах замерли на половине десятого вечера. Суворов, до этого разбирающий истории болезни своих пациентов, обернулся к нему, кидая вопросительный взгляд. — Она же никогда не скрывалась. Из её показаний можно отдельную книгу собрать, фактически учебник по становлению убийцей-психопатом... Что можно спрятать, если на деле ты ничего не скрываешь?

— Может, она не скрывала только то, о чём её спрашивали? — выдвинул предположение Саша, возвращая взгляд к компьютеру, и пожимая плечами. — Ну, на манер «ты спросил – я ответил». Полицию же интересовали только её убийства и то, как она их совершала. Это мы уже копаемся, почему и зачем, у нас профессия такая. А у них только сухие факты.

— Не сказал бы, что она умалчивала обо всём остальном, — не скрывая скепсиса в голосе, Семён продемонстрировал другу один из первых листов из пухлой папки.

Из него становилось известным, что настоящим именем Маргаритки было Александра Викторовна Шульц. Родилась она весной 1990-ого года, в семье потомственного хирурга и владельца сети элитных частных клиник Виктора Станиславовича Шульца и Анжелы Николаевны Шульц, домохозяйки. Был брат, Максим, младше на пять лет. Оба ребёнка росли в строгости, из-за чего с детства стали сильно близки. И даже тот факт, что Виктор Станиславович выбрал в преемники сына, а не старшую дочь, не разрушило их связь. По словам той же Александры, она была даже рада, что с неё сняли ответственность, которую, по сути, она никогда не хотела, и была уверена, что брат сможет достойно вести семейный бизнес, в отличии от неё. В школе училась посредственно, не проявляя особого рвения к какому-либо предмету, но и не была невеждой – в средних классах она нередко участвовала в школьных олимпиадах, чаще всего занимая призовые места. С одноклассниками практически не контактировала, что, в принципе, было логично – дети и сами не проявляли заинтересованность в дружбе с ней, так как были выходцами из обычных, небогатых семей в то время, как она была единственной в классе, чья семья имела внушительный капитал и довольно большое влияние в медицинской сфере. С раннего возраста практиковалась в медицинском деле, обучаясь ему и помогая персоналу в одной из семейных клиник. Изначально интересовалась хирургией (что так же не было особенно удивительно, учитывая, кем она по итогу стала), но наследие отца не переняла, уйдя после окончания школы учиться на врача общей практики, то есть, терапевта. О реакции Виктора Станиславовича на выбор профессии Шульц поведала довольно коротко: «Ему не понравилось, но он уже тогда видел в Максиме единственного наследника, а потому скоро смирился, и не стал мне перечить». В вузе, имея опыт работы в клинике, отличилась превосходными знаниями, но в отличницы не стремилась. Почему, уточнять не стоило – на момент поступления Александры Шульц в Первый Санкт-Петербургский государственный университет на счету Маргаритки было уже шесть жертв. Вообще, большая часть жертв Шульц пришлась на годы её обучения в университете; в тот же период умерли её родители (лишь спустя годы стало известно, что убила их собственная дочь). Наследство в виде сети клиник, огромного капитала, не менее огромного особняка на окраине северной столицы, личного автопарка и прочих прелестей богато-светской жизни официально было передано Александре, но на деле управление в свои руки взял её младший брат, которому на тот момент было шестнадцать лет. Именно он через несколько лет, став полноправным владельцем семейного бизнеса, отдал в распоряжение старшей сестры одну из клиник, где та ещё три года до ареста вела практику в терапевтическом отделении, совмещая её с обязанностями главврача всей больницы. Как врач, Александра Викторовна зарекомендовала себя прекрасным специалистом, отзывы о ней были в большинстве своём положительные. Как начальница она так же проявила себя достойным лидером – персонал клиники, которой она заведовала, отзывался о ней как о строгом человеке, но в меру, ответственном и даже в некоторой степени отзывчивом и чутком. Оттого и первые, и вторые поначалу не поверили, что сей чудесный человек мог оказаться серийной убийцей, и пытались доказать обратное, бросаясь на её защиту. И только когда правда раскрылась полностью, до конца, пришли в ужас, осознав, что лечились и работали у самого настоящего чудовища, и лишь чудом остались живы.

— Как будто это о ней хоть когда-то было неизвестно, — глянув на знакомую страницу краем глаза, Саша негромко фыркнул. — Вспомни, из какого семейства она происходит, Сёма. Шульцы всегда были на виду у общественности.

Что правда, то правда, и отрицать это, прикрываясь глупостями вроде «Я не настолько интересуюсь медициной, чтобы быть в курсе», возможным не представлялось. Фамилия «Шульц» частенько мелькала на страниц газет и журналов ещё до того, как Маргаритка, по случайности или нет, раскрыла своё лицо. Виктор Станиславович был человеком тщеславным и высокомерным, и вёл себя скорее как аристократ, приехавший покорять Россию-матушку прямиком из Лондона викторианской эпохи, нежели коренной петербуржец с хорошо удавшимся бизнесом. Жена Виктора в этом его стремлении не перечила, смиренно придерживаясь полученного статуса, а у их детей просто не было выбора. Нередко семейство устраивало пышные приёмы в своём особняке, больше похожем на родовое поместье всё из того же Лондона, а глава семьи крутился в основном с элитной и богемной верхушкой города, да и, впрочем, почти всей страны, налаживая контакты и принимая на лечение в свои клиники самых богатых из них. Естественно, всё это освещалось в СМИ, делая Шульца и его семью известной не только в медицинских кругах, но и среди простой, не способной оплатить в его клиниках даже простую консультацию, общественности.

Сам бы Семён назвал это лицемерием, и был бы прав. И причины этому так же понимал. Всё-таки бизнес есть бизнес, и даже если он заключается в спасении и помощи другим людям, он всё так же остаётся бизнесом. А это, в свою очередь, деньги и влияние. И чем больше первого и второго, тем этот бизнес будет успешней. На честном слове и добром сердце столь мощное дело точно не выстроишь.

Быть может, если бы Виктор в своё время решил не строить бизнес на бедах других, получая от их недугов выгоду, а работал в простой больнице, спасая жизни людей и не требуя с них денег за это, его дочь и не выросла бы такой жестокой и бессердечной. Сколько людей можно было бы по-настоящему спасти...

Впрочем, как говорится, это уже совсем другая история. Которая, к сожалению, никогда не станет реальностью.

— Прекрати меня так называть, — привычно отозвался Семён, кладя лист обратно в папку, и откинулся на спинку стула, прикрывая глаза.

— Как бы то ни было, — начисто проигнорировав замечание, Суворов выключил компьютер, и поднялся со своего места, — вряд ли мы найдём в этих бумажках что-то новое. Мы столько раз перепроверяли всю информацию, что знаем даже о самых незначительных мелочах. Я сам читал собранный материал не меньше десяти раз, а я даже свидетелем даже не был. Про тебя и говорить нечего. Мне кажется, разбуди тебя в три часа ночи и попроси перечислить список её жертв, ты это без запинки сделаешь, да и обстоятельства все перескажешь, как было запротоколировано. Глубже нужно копать, я думаю. Она тебе что сказала? Часть её биографии была упущена. Что-то она всё-таки скрыла. Или просто не стала говорить, потому что её не спрашивали. Может, тебе стоит обратить внимание на ту сторону её жизни, в которой она была не Маргариткой, а просто Александрой Шульц? Откуда нам знать, может, её отец устраивал опыты над больными, а она помогала, вот у неё крыша от этого и потекла... Вменяемость это, конечно, не доказывает, но вдруг в этом и будет суть?

— Может быть, ты и прав, — задумчиво протянул Семён и открыл глаза, которые тут же чуть сощурил, глядя на друга. — Но тогда зачем она сказала изучить уже имеющиеся на неё факты и найти несостыковки, которые, по её же словам, там точно есть?

— Стало скучно? Захотелось поиграть? — Саша пожал плечами. — Она у нас уже девять лет маринуется, у неё в камере даже окна нету, да её даже на банальную прогулку никто не выпускает, она полностью отрезана от окружающего мира. Никаких развлечений. А ты – единственный, кого она может по-настоящему задеть. Чёрт, да если бы я знал, что она не даст ничего, кроме своих дебильных уловок, и станет водить тебя за нос вместо того, чтобы что-то дельное сказать, я бы тебе не звонил...

— Нет-нет, ты всё правильно сделал, — мгновенно перебил его Когнетогский. — Можешь не верить, но я чувствую, что здесь действительно что-то не так. Она девять лет молчала, хотя у неё было множество возможностей, как ты сказал, меня задеть. Тем более в самом начале, когда уже одно её нахождение в этих стенах было для меня настоящим издевательством. Но сейчас... Не думаю, что она просто развлекается. Что-то реально есть... Просто, видимо, что тогда, что сейчас мы плохо смотрели.

— Плохо, хорошо, сегодня мы этого уже не узнаем, — Суворов весьма красноречиво постучал пальцем по циферблату своих наручных часов. — Утро вечера мудренее, Сём. Поехали-ка по домам.

— Когда-нибудь я забуду про этику и мораль, и втащу тебе с ноги, если не перестанешь так меня называть, — решив не перечить приятелю, вяло отшутился Семён, всё же поднимаясь со стула и кладя папку с делом Маргаритки в портфель.

— Не думай, что я тебе не отвечу! — засмеялся тот, накидывая пальто.

***

Ночью, как и было ожидаемо, Семён почти не спал, но впервые за долгое время виной тому были не кошмары и воспоминания о сыне. Саша, веря в благоразумие друга, домой к нему не заглянул и сразу уехал к себе. Но вера его себя не оправдала: оказавшись в стенах собственной квартиры, Когнетогский спальню с манящей в свои объятья кроватью жестоко проигнорировал, и направился в кухню, в которой и просидел ещё несколько часов, раз за разом перелистывая страницы в пухлой папке, пока попросту на ней не заснул. Совсем скоро зазвонил будильник – по ощущениям самого Семёна буквально через секунду – а ещё через полтора часа он был уже в своём кабинете, с виду собранный и сосредоточенный, переодевшийся в другой костюм, умывшийся и даже успевший позавтракать, но бесконечно уставший и разбитый внутри.

И заодно крайне собою недовольный.

Никаких зацепок он так и нашёл. Исписанные страницы в той самой папке он возненавидел точно так же, как и ту, о ком они и были в ней собраны. Только вот сдаться всё равно не мог. Хотя и начинал переживать, что Саша был прав, и его, кажется, действительно решили просто разыграть.

Только вот даже это подозрение не заставило его перестать изучать и так уже изученные вдоль и поперёк записи свидетелей и показания самой Шульц даже во время работы с собственными пациентами.

Увидел бы Суворов, чем он занимается в непосредственно рабочее время, наверняка бы папкой этой по шее б и влепил, грозя попутно пожаловаться начальству, дабы то так же проехалось ему по мозгам, выбивая все лишние мысли. Однако, он тоже был занят, да так сильно, что они и утром не успели толком пересечься, и вряд ли встретятся в обед.

Кажется, осенняя депрессия добралась и в их, огороженные высоким забором с колючей проволокой, владения, и усугубила и так не совсем стабильное состояние пациентов в несколько раз. А у Саши, с его-то и без того сложными и не всегда управляемыми, работёнки только прибавилось. Хорошо, что сам Семён, как примерный сын, не желая слишком сильно волновать и пугать собственных родителей, что так и не смогли до конца принять его выбор профессии, решил смягчить ситуацию, и выбрал отделение реабилитации вместо общепсихиатрического, на которое метил изначально, и которым по итогу стал заведовать его друг. Конечно, своих особенностей там тоже хватало, и иногда даже с лихвой, но всё же в его отделении, в большинстве своём, было куда спокойней даже в сезон всеобщего обострения, и с подобными трудностями он не сталкивался.

Отчего и сейчас, ведя сеанс с одним из своих пациентов, он мог позволить себе немного отвлечься, и вновь взяться за изучение ненавистного досье.

— ...и понимаете, доктор, — рассказывал тем временем тот, то ли на самом деле не замечая, что его практически не слушают, то ли просто не акцентируя на этом внимания, — я вот смотрел на него, ну, на другана своего, и не верил, шо это я его застрелил. Мне казалось, шо, ну не я это, ну вот вообще. Не, теперь-то я понимаю, шо это ну, приход был, и у меня в принципе соображалка работать не могла, но тогда... Бля... Блин, да я уверен был, шо это кто-то другой сделал, а мной тупо жопу свою прикрыл, как самым неадекватом в хате. Типа, а хули... Ой, простите... А фиг ли, это ж легко так, ну...

— М-г-м, — Семён кивнул, одновременно с этим перелистывая страницу и подходя к концу списка жертв Маргаритки, который и правда знал уже едва ли не наизусть. Шестьдесят четвёртую из них он проигнорировал специально (ведь именно под этим номером значился его сын), и тут же перевёл взгляд на описание следующей.

«Жертва №65. Садкова Ольга Юрьевна. 43 года. Исчезла 14 октября 2016 года. Сердце обнаружено 17 октября 2016 года сыном убитой.»

«Жертва №66. Кузьмин Иван Олегович. 29 лет. Исчез 30 октября 2016 года. Сердце обнаружено 5 ноября 2016 года женой убитого.»

«Жертва №67. Авдеев Владислав Алексеевич. 36 лет. Исчез 9 декабря 2016 года. Сердце обнаружено 12 декабря 2016 года сестрой убитого.»

— ...я, знаете, доктор, как подумал тогда, ну, после того, как всё случилось, это ж так... тупо. Ну, ружьё на вечеруху брать, это ж палево какое! Я и правда не помнил, шо его брал с собой...

— В отчёте было указано, что ты не брал с собой оружия, Артём, — на автомате поправил его Когнетогский, не отрывая взгляда от списка. — Ружьё, из которого ты застрелил своего друга, принадлежало его родителям. Вечеринка проходила в их доме, помнишь?

— Ой, да, — словно опомнившись, тот пару раз кивнул. — Да не в этом суть, Семён Сергеич...

Психотерапевт только кивнул.

«Жертва №68. Морозова Юлия Дмитриевна. 41 год. Исчезла 29 декабря 2016 года. Сердце обнаружено в ночь с 31 декабря 2016 на 1 января 2017 года дочерью убитой.»

— ...я чё сказать-то хотел... Вот мне говорят: «Ты другана своего завалил, ебаный ты урод!», а я ж, ну, вообще не всекаю. В смысле убил? В смысле застрелил? Какое ещё к херам ружьё?...

«Жертва №69. Клименков Валентин Владимирович. 58 лет. Исчез 20 февраля 2017 года. Сердце обнаружено 21 февраля 2017 года внучкой убитого.»

— ...я ж ружьё отродясь юзать не умел, у меня батя не охотник. Если б я стал нападать, то уж точно с ножом, ну в натуре. Оно ж и попроще как-то, его я куда больше в руках держал, чем ружьё, шо тогда первый раз в глаза вообще увидел...

«Жертва № 70. Пономарёва Кристина Николаевна. 24 года. Исчезла 2 марта 2017 года. Сердце обнаружено 5 марта 2017 года братом убитой.»

— ...я ж тогда и психанул поэтому, шо меня аж вязать пришлось. Не верил, шо, ну, шо это прям я сделал. Типа, ну захрена мне чужое и незнакомое в руки брать, шоб кого-то там мочкануть? Вот и орал, шо не я это, шо подставила меня сука какая-то, шо спряталась за мной и на меня вину свалила, а сама типа не при делах, шоб срок не мотать...

Семён вздрогнул, и бросил на пациента такой взгляд, что тот в мгновение стушевался, и начал бормотать покаянно:

— Да знаю я, шо мной никто не прикрывался. Сам виноват, просто крыша отлетела, когда попросил ружьё поближе показать и в руки его взял, шо ж вы сразу...

Мужчина его уже не слушал. Придя в себя, он перевернул ещё одну страницу, выискивая нужный номер.

«Жертва №78. Шульц Максим Викторович. 22 года. Убит 24 июня 2017 года. Найден в собственном доме прислугой.»

Чёрт возьми, и как он раньше этого не заметил?

— Артём, — окончательно вернувшись в реальность, Семён закрыл папку и сжал её в руках. — Я рад, что ты осознаёшь, что совершил, и больше не отрицаешь своей вины в случившемся. Да, это только начало, но мы на верном пути. Продолжим следить за твоим состоянием, и, если не последует рецидива, думаю, в скором времени можно будет задуматься о твоей выписке. Но пока, пока, не увиливай от назначенного лечения. На следующей неделе попробуем отменить один из препаратов, либо же заменить его на более лёгкий, посмотрим по обстоятельствам. Но, повторяю, начало положено, и это определённо плюс. На сегодня можно закончить.

— Спасибо, Семён Сергеич! — воодушевлённый его словами, пациент резво поднялся на ноги, и, словно не удержавшись, пожал психотерапевту руку, которую он не протягивал, но уже через секунду отпустил, и так же шустро направился в сторону выхода из кабинета. — Бля буду... Ой... В общем, это, я вас не подведу!

В другой ситуации Семён бы дежурно улыбнулся, соглашаясь, но сейчас его мысли текли совершенно в другом направлении. Прижав к груди папку, ненависть к которой понемногу угасала, он спешно вышел в коридор, и, заперев кабинет на ключ, уже на ходу предупредил медсестру, чтобы та не приводила никого из его пациентов, пока он не вернётся. Слушать, что ему сказали в ответ, мужчина не стал, и уверенно пошёл к служебному выходу из отделения, к лестнице, что вела на закрытый, подземный этаж.

***

— Вася! Ну Василёчек, Васюньчик, ну послушай! — ещё издалека услышал Семён до зубовного скрежета знакомый голос сквозь отчаянный, протяжный скулёж, доносящийся из одной из камер. — Ну не придёт она сегодня, занята она!.. Ну какой смысл мне тебе врать? Приходила она уже, кто ж виноват, что ты спал в это время? Да, обещала, да, вернётся, как же она папочку такого хорошего бросит и забудет, ты что!

Василий – тот самый безумец – заслышав шаги, так быстро ринулся к решётке, что чуть в неё не врезался, но увидев, что по коридору идёт не его любимая дочурка, а врач, громко завыл. Когнетогский невольно скривился, но его проигнорировал, и уверенно подошёл к самой крайней камере.

— Док! — Шульц, на этот раз без смирительной рубашки, так же, как и в прежнюю их встречу, сидела на койке, и при виде психотерапевта широко улыбнулась. — А я вас, как вы сами видите, так скоро не ждала. И очень шумно, кстати. Я только Василька успокоила, с утра связки рвёт, бедолага, и сейчас вот тебе, опять воет. Скажите, пожалуйста, что вы пришли не просто так. Не то я сильно обижусь, и намеренно выведу Васюньчика из себя, чтобы от его криков у вас стёкла из очков повылетали и барабанные перепонки лопнули заодно. Будете знать, как моими жертвовать.

Семён её угрозы пропустил мимо ушей – подвывания её соседа, к слову, частично ему в этом помогли – достал из папки фотографию Максима Шульца, и, не размениваясь на приветствия и прочую чушь, шагнул чуть вперёд, чтобы протянуть её женщине, и спросил:

— Что с ним произошло? Только говори правду, а не ту ересь, что ты несла следствию.

Ни капли не удившись подобному напору, а наоборот, кажется, восхитившись им, Шульц встала с кровати и подошла поближе к решётке, чтобы взять фотографию в руки. Все её движения были плавными и неспешными, даже расслабленными в некоторой степени, словно давая понять без слов, что, по крайней мере сейчас, угрозы от неё никакой не последует, но Семён всё равно едва сдержался, чтобы не отшатнуться к стене за спиной, чисто из инстинкта самосохранения. Но этого и не понадобилось – та сама отошла на безопасное расстояние, разглядывая снимок.

— И что же вас смущает, док? — отозвалась она наконец, подняв на него взгляд.

Ещё вчера мужчина сказал бы, что ничего. Смерть Максима Шульца не казалась ему слишком странной, и довольно логично вписывалась в дело Маргаритки. Да, умер он совершенно не в её стиле, сердце так и осталось в его грудной клетке, да и цветов на месте преступления обнаружено не было. Его постигла куда более страшная участь.

По словам самой Александры, её брат практически с самого начала знал, что она делает. Более того, он нередко помогал ей прятать тела, а иногда и вовсе вместе с ней ловил новых жертв. Но это не могло длиться вечно. В конце-концов, её послушная собачонка сорвалась с цепи. И смириться с таким предательством, по её же показаниям, она не смогла. В состоянии аффекта – по крайней мере, так было записано в деле – и за неимением под рукой какого-либо другого оружия, так как та роковая ссора произошла даже не в семейном особняке, а на заднем его дворе, Александра зарубила своего брата топором. Опомнившись и осознав, что она сделала, ей и пришло в голову превратить его тело в то, кем он был при жизни. Расчленив труп, она сшила разрубленные конечности обратно, и подвесила его прямо в холле, закрепив верёвки на перилах лестницы, ведущей на второй этаж.

«Он был марионеткой в моих руках, — сказала она, давая показания по поводу его убийства. — И стал ей по-настоящему, когда подумал, что может решать что-то самостоятельно.»

И все этому поверили. Даже Семён.

И только с помощью Артёма, которого сегодня внезапно проняло на откровенность, понял, что в этом и была его ошибка. Это была та самая несостыковка, о которой говорила Шульц, теперь он был в этом уверен.

— Смущает способ его убийства, — ответил он, не сводя глаз с женщины, чтобы не пропустить ни единой эмоции и реакции на его слова. — Семьдесят семь жертв были убиты одинаково, не менялось ничего, даже в самых незначительных мелочах все было идентично. Ты и своих родителей убила под личиной Маргаритки, весьма правдиво потом играя на публику скорбь по их потере. Если я правильно помню, ты даже порывалась начать собственное расследование и частного детектива нанять, дабы найти негодяя, лишившего тебя и брата родителей... Но суть в другом. А именно в том, что ты никогда не отклонялась от своего плана, даже с родными тебе людьми. А здесь же на этот план и намёка не присутствует. Не хочешь рассказать, почему?

Шульц в ответ только хмыкнула, и вернулась к рассматриванию фотографии. С побледневшей ухмылкой, что постепенно исчезала с её лица, она провела по ней кончиком пальца, а после вздохнула.

— Люди что только не творят, когда слетают с катушек... — начала она, но психотерапевт мгновенно её перебил.

— Это не твоя работа, это не ты! — выпалил он резко, но взял себя в руки, и дальше старался говорить тише и спокойней. — Ты бы не стала так заморачиваться. Это не твоя задумка, не твой замысел. Если бы Максима убила ты, даже в пылу ссоры, ты бы точно так же по итогу вырезала у него сердце. Да даже если бы ты просто его зарезала, то не стала бы рубить его на части и сшивать обратно, да ещё и подвешивать на всеобщее обозрение. Ты всегда работала скрытно, такие представления – не твой профиль. Поэтому, просто скажи, чью работу ты решила скрыть, взяв её на себя? Кого решила прикрыть? Не ври.

Чем больше Семён говорил, тем больше сам себе не верил. В конце-концов, тот же Артём, который и навёл его на подобные мысли, друга своего застрелил, а не прирезал, хотя не имел раньше дела с огнестрельным оружием; да большинство пациентов в этой лечебнице, если не все, совершали такие поступки, на которые бы в здравом уме никогда не решились. Да, Шульц – ягода совершенного другого поля, в её убийствах не было того кричащего, отчаянного безумия, что сквозило в преступлениях всех других, с кем ему приходилось работать в этом месте. Но разве это могло означать, что и она не могла сорваться?

Василий всё ещё продолжать выть по своей дочери, поэтому Когнетогский сразу подумал, что ему почудилось, когда он услышал тихое:

— На моих руках и так было немало крови, доктор. Мне ничего не стоило испачкать их и в той, которую я не пускала.

Прошло не меньше минуты, прежде чем до мужчины дошло, что ему не показалось, и он действительно услышал то, что услышал. Ещё одна минута ушла на осознание.

— Я... прав?

Шульц, усмехнувшись, подошла к решётке и протянула ему снимок.

— Как я и сказала, док, люди что только не творят, когда слетают с катушек. В такие моменты они совершенно не осознают, что делают. Ими движет сердце, чувства, и разум под их напором попросту отключается. Вы правы, мой брат не был моей жертвой, он стал жертвой обстоятельств. Знаете, как пешки в шахматах. На доске их больше всего, и, как правило, именно их игрок отдаёт в жертву самыми первыми, чтобы защитить более сильные фигуры и проложить путь к своей победе. Максим знал, что рано или поздно умрёт, он никогда этому не сопротивлялся. Он стал моей пешкой в тот самый день, когда помог мне спрятать первое тело. И знал, что его ждёт в конце.

Семён был настолько обескуражен, что даже не протянул руку, чтобы забрать фотографию, и та, оставшись без опоры, с тихим шорохом упала на пол. Шульц, проследив за её коротким полётом, не сдержала смешка.

— На вашем месте, док, я бы отошла по меньшей мере на пару шагов к стене за вашей спиной, — сказала она с улыбкой. — Иначе мне останется только пустить робкую слезу от той степени доверия, что вы мне сейчас оказываете, раскаяться во всех своих прегрешениях, и разбить голову об унитаз.

Угрозой это не звучало, но психотерапевт всё равно пришёл в себя, и на самом деле отшатнулся от решётки, будто только сейчас осознав, как близко к ней подошёл.

— Кто... кто это сделал? — спросил он, но так хрипло, что ему пришлось прочистить горло и повторить свой вопрос более твёрдо и уверенно. Шульц, однако, не повелась, и лишь фыркнула, но не насмехаясь, а скорее просто беззлобно журя его за длинный любопытный нос.

— Для этого вопроса пока ещё рановато, док, — ответила она и покачала головой. — Вы нашли только одну, самую очевидную несостыковку. Одну, но не единственную. Признаться честно, я думала, что пройдёт больше времени, прежде чем вы её обнаружите. Мне казалось, я была тогда весьма убедительна, и заставила всех поверить в этот бред, но вы оказались куда умнее и проницательней, чем я ожидала. Посему, я вам помогу. Несостыковки ещё две. Они менее очевидны, одна из них вообще практически незаметна, но обе они крутятся около моего брата. Поверьте, после первого вашего открытия найти их будет гораздо легче. Они будут буквально бросаться вам в глаза. На этом, думаю, можно на сегодня и закончить. Вот-вот должны принести обед. Да и вам не помешает хоть чем-нибудь перекусить. Выглядите ещё хуже меня, а я, между прочим, в заключении нахожусь, а не на свободе. Ищите несостыковки, о них потом и поговорим. А пока, приятного аппетита и хорошего дня.

Старая железная койка тягуче заскрипела, когда Шульц легла на неё и принялась рассматривать испещрённый трещинами потолок. Казалось, её в один момент перестало интересовать всё, что происходило по ту сторону решётки. Василий так и продолжал завывать из своей камеры, только немного потише – судя по всему, голосовые связки наконец-то начали сдавать.

Вздохнув, Семён поправил очки, и развернулся в сторону выхода.

Обедать не хотелось от слова «совсем». А вот подумать и разложить всё по полочкам... Это сделать определённо стоило.