Глава 1

Пахло влажной землей, и лес этот тянулся к испачканному блеклым туманом горизонту; вершины деревьев торчали из-под мглы, обнажая маховые стволы. Маша остановилась и обернулась на протяжный вой приближающегося локомотива. Леденящий страх пробежал по жилам. Она увидела Аврору – крикнула ей, но звук поглотила пустота, а разорвавший звенящую тишину свист оглушил ее – посреди бескрайнего, промерзшего в эту холодную осень леса.

Маша открыла глаза и уставилась в бледный потолок с извилистыми трещинами в штукатурке. Слезы ее хлынули по лицу, но перебивая их упертым желанием забыть сон, она закрылась подушкой. Один и тот же кошмар, преследующий ее вот уже семь лет, вызывал саднящую боль в груди и не отпускал. Сквозь подушку мир затих, сбавил тем, перестал зудеть в ушах. Она глубоко вздохнула, снова погружаясь в сон, но сбоку раздались глухие стуки. Они нарастали, приобретая отвратительно настойчивый темп. Жар вспыхнул в теле; она вцепилась в подушку и, вложив в бросок всю свою агрессию, швырнула прочь.  
– Я дома, ало! – ударила кулаком в стену, и стоны стихли. – Ненавижу вас, - добавила чуть тише.

Она села на кровать, раздраженная звуками материнской любви из соседней комнаты. За ее спиной стену увешивали грамоты и фотографии сестры. Аврора на снимках все еще улыбалась. Маша посмотрела на стул, где беспорядочно висела ее испачканная после ночного дрифта одежда. Лишь свист резины заглушал призрачный рев локомотива, будоражащий ее сны. Она взяла телефон и отключила будильник, с раздражением приветствуя второе сентября.

В чугунной ванне, изуродованной ржавчиной, отчим держал в воде живых лещей, от вида и запаха которых Машу начало тошнить. Дыша через рот, она умылась, почистила зубы и наклонилась к лещам, предложив умыться и им. Те непрерывно моргали, и ей впервые показалось, что в этом доме она не совсем пустое место. Короткие волосы ее темного цвета с алыми переливами дрожали над плечами. Посмотрев в зеркало, она густо подвела редкие ресницы, обрамлявшие янтарные глаза. Села на край ванны и позвонила отцу, который обещал подбросить ее в школу. Часто, почти всегда, его обещания расходились с действиями, но она каждый раз надеялась на лучшее.
– Доча моя, – она терпеть не могла, когда папа так обращался к ней, потому что после этого всегда ее ранил, – я не успею, мне надо еще Алису отвезти на тренировку.
Младшая сестра, рожденная в папиной новой семье, перетянула на себя одеяло отцовской любви, и семнадцатилетняя Маша с горечью с этим смирилась.
– Но после школы заеду за тобой, и поедем к Авроре.
– И на этом спасибо, – бросила она и скинула звонок.

На кухне, заставленной, как всегда, полупустыми рюмками, гранеными стаканами и грязными тарелками, она отыскала свою кружку с желтым утенком, заварила кофе и наспех сделала хлеб с колбасой. За стеной вновь прозвучали стоны, но через секунду затихли. Не успев насладиться этой магией тихого утра, Маша с раздражением повернулась к стене, услышав, как настойчиво заскрипела кровать в материнской комнате. Осушила кружку и, на ходу заедая бутербродом, натянула тяжелые ботинки. Под звуки материнской страсти, прошла в прихожую и со всей силы пнула дверь в ее комнату.
– Я же сказала, что я дома, уроды!

Схватила сумку и выбежала в коридор, и с такой силой хлопнула дверью, что стены в полуразрушенном подъезде задрожали. За покрытым грязью окном виднелся печальный двор – в их богом забытом районе. Дом, где жила Маша, был единственным многоквартирным, все остальные в их спальном районе были общежитиями. Неуютный и единственный двор в центре этой жизни печально замер на фоне серой погоды. Единственные качели, деревянная горка и песочница без песка уныло смотрели на Машу. Тоска ее была постоянной спутницей, но в эту минуту ей удалось на время утихомириться и уступить место теплу под грудной клеткой.

Бодро шагая мимо общежитий, тропинок, по осенней грязи, и содрогаясь от промерзлого утра, она позвонила своей подруге Лере.
– Антон сказал, что вы вчера целовались, – радостно протянула Лера и хихикала в трубку.
– Ничего особенного, это же Антон, – отрезала Маша. – Ты где?
– Дома еще, крашусь, потом с Антоном едем в колледж. Не всем в нашем районе повезло учиться в гимназии, – с деланной важностью уточнила, определенно улыбаясь на том конце разговора.
– Попробуй сказать моему папе «нет».
– А что Антон? Вы же расстались, – не унималась Лера. – Снова вместе?
– Посмотрим, – она как раз дошла до остановки, когда трамвай, мелко сплюнув грязью на ее яркую куртку, остановился. – Ладно, вечером увидимся, целую тебя.
– И я тебя.

Музыка гремела в наушниках, а за окном жить текла медленно и смиренно. Многоэтажки сменялись низкими ларьками, потрепанными временем районами и нескончаемой паутиной проводов над всей этой циркулирующей жизнью. Пар струился от длинных протянутых труб, из открытых окон машин и мельтешащих людей, симфонией сливаясь воедино и пряча за эту серую кромку блеклый солнечный диск. Маша оставила теплое дыхание на промерзлом окне и нарисовала на матовом от пара пятне сердце. Через мутное это сердце город будто ожил, и сама ее жизнь должна была засиять, только вот ни такого сердца, ни любви она в своей жизни еще не встретила. Контролерша с облаком из кудрявых волос ткнула ей в плечо терминалом, и Маша приложила карту.
– Не ляпай на стекле, – хмуро сказала женщина.
– Или что? Ни увидела предупреждающих знаков, – грубила Маша на опережение, по привычке.
– Ты с учителем так будешь огрызаться.
– У нас учителя – женщины, – не отступила она, но дружелюбно улыбнулась, найдя в этом удивительную возможность скинуть накопившееся за утро напряжение.
– Конечно, вам мужика только приведи, залезете на него сверху задом. Что за поколение….
Маша сконфуженно проводила ее взглядом и бурно рассмеялась, потому что к ней это не имело никакого отношения.
Запустила пальцы в волосы и взъерошила их на макушке, возвращая утренний объем своей прическе. Каре Маша подстригла после окончания десятого класса, когда начала встречаться с Антоном – парнем из соседнего общежития. Он всегда нравился ей, а летом между ними все и случилось. Все, что может случиться между двумя влюбленными.
Но Антон был вспыльчивым и неуравновешенным, поэтому они расстались в августе, и вот вчера, когда целовались на переднем сидении его белого марка, кажется, сошлись снова.   

Гимназия №5 была элитным учебным заведением в их городке, со спортивными классами по плаванию, в одном из которых и училась Маша. В обществе избалованных мажоров, гениев и тех, кому просто повезло, она чувствовала себя, как рыба на суше. Но здесь, внутри гимназии, она была нормальным подростком из хорошей семьи, раз уж те могли оплатить ее обучение здесь. Видимость нормальности начиналась здесь и тут же и заканчивалась, ведь и в своем «богом забытом» районе – она чувствовала себя чужой. И, несмотря на частые тренировки между уроками, она давно ничего не достигала в плавании. Ее сестра Аврора, когда-то была феноменальной чемпионкой, и это звание очень давило на Машу, от которой требовали большего. Из-за этой ноши она не могла дать даже тот минимум, на который была способна. Потому вела себя мятежно и бурно, заставляя всех смотреть на нее не как на сестру Авроры, а как на Машу – дикую, неспособную ни на плавание, ни на подчинение.

– Маха! Стой, – ее нагнал запыхавшийся одноклассник и толкнул в плечо.
Одноклассник Сашка, – светловолосый, с бледными веснушками и лучезарной улыбкой, – обнял ее за шею и потащил за собой.
Путаясь в ногах, Маша еле поспевала за ним.
– Опачки, – она громко засмеялась, увидев на лестнице Оксану, которая ревниво смотрела на них. – Местная достопримечательность пала и перед тобой?
– Заткнись, – прошептал Саша и с улыбкой припал губами к губам Оксаны.
Маша вскинула брови, разглядывая одноклассницу.

Они были из разных миров, но сделаны из одного теста. Оксана росла единственной дочерью в семье, тоже бунтаркой, но окруженная теплом и любовью. Поэтому выросла лидером и не хотела это место делить с Машей, которая брала свое напором и жестким характером, никогда не прогибаясь ни под кого в классе. К тому же, Оксана была невероятно красива. С длинными густыми волосами цвета крепкого чая, большими карими глазами и густыми ресницами, как у куклы.
Она небрежно взглянула на Машу в ответ, крепко сжимая руку Саши, словно та на него претендовала.
– Смело, – надменно окинула взглядом ее прическу. – Впрочем, у тебя всегда волосы были как солома.
– Оксан, у тебя вместо мозгов солома, живешь же как-то, – терпеливо ответила Маша и обошла ее, наслаждаясь обалдевшим от ее реплики лицом. – А что случилось с Данилом? Или ты как олимпийский огонь?
– Типа все меня хотят?  
– Типа по кругу передают.
– Дрянь! – выпалила Оксана и посмотрела на Сашу. – Скажешь что-то?
Он тактично молчал, никогда не впутываясь в женские разборки, тем более что Маша была его подругой детства.
– О, звезда нашей беседы, – улыбнулась Маша, помахав Данилу.
Оксана взяла Сашу за руку и быстро зашагала в гимназию.

Данил широко улыбнулся Маше, поправляя взъерошенные темные волосы. Бегом поднялся по ступеням и остановился, смотря на нее незнакомым, пристальным взглядом. Она отступила, не зная, что вызвало столь странные перемены между ними. Они с Данилом были друзьями, как и со всеми парнями в классе. Мальчики обожали Машу, девочки терпеть не могли за острый язык, стервозность, пытливый ум и особенно за то, что мальчики ее обожали. Но ни с кем из класса у нее не было отношений, она и подумать о таком не могла. И вот теперь столкнулась со странным взглядом Данила – он смущался перед ней при первой после целого лета встречей. Высокий, с детскими чертами лица и обычно слишком самовлюбленный, он стоял перед ней и краснел.
– Как лето провела? – даже медовый загар не скрыл пунцовых щек. – Не виделись даже.
– А ты где был-то, Данечка, чтобы мы виделись? – с наигранной легкостью спросила она.

Они вошли в холл, прошли через арочные проемы и предъявили пропуска на входе. Данил шел следом, а когда поравнялся с Машей, не сводил взгляда с ее лица. И это ее начало напрягать.
– На даче у нас в Испании.
Маша хихикнула:
– Дача в Испании - это очень круто, но как бы мы там увиделись, милый Данечка? – она остановилась, не выдержав его влюбленного взгляда, и схватила его за рукав. – Что с тобой?
– Я соскучился, представляешь?
– Это из-за Оксаны и Саши? Я тебе не пластырь и не очередная вершина, который нужно покорить.  
– Нет! – выпалил он. – Просто, мне было скучно без тебя, и я так обрадовался, когда увидел тебя.
Она недоверчиво щурилась, пытаясь разгадать загадку его странного поведения. Раньше Данил не проявлял такого внимания, и не потому что три года встречался с Оксаной, – все знали о его изменах, – а потому что она сама видела в нем лишь друга.
– Слушай, мне пора, – смущенно постучала по его плечу и спряталась в женской раздевалке.

Она прошла по блеклому коридору, и яркий свет ударил ей в лицо. Нос защекотало от запаха хлорки, и Маша чихнула, заставив одноклассниц замереть у своих шкафчиков. Они внимательно смотрели, будто видели ее впервые, и молчали, потому что еще секунду назад обсуждали ее. Небрежно оглянувшись на всех, Маша прошла к своему шкафчику, лавируя между рядами, деревянными лавочками и другими шкафчиками цвета ультрамарина.
– Фу, рыбой воняет, – прокомментировала Лена, разглядывая ее.
– А ты попробуй подмыться, – отрезала Маша и открыла дверцу.
По раздевалке прокатился смех, и Лена с яростью уставилась на Машу, закрывая собой все еще взвинченную Оксану.
– Что у тебя с Данилом? – спросила Яна, прислонившись к соседнему шкафчику и сложив руки на груди.
На ее плече красовалась свежая татуировка в виде цветка, которая завитками спускалась чуть ниже, на уровне ее кудрявых волос – дар армянской диаспоры.
– Мы вместе с ним спим, а у тебя?
У Яны и остальных брови поползли вверх.
– А тебя все в классе имеют, – попыталась уколоть ее Оксана.
– А тебя весь город, – равнодушно бросила Маша и продолжила раздеваться.
Оксана вспыхнула, но волю чувствам не дала; остальные притихли по инерции, потому что ссориться с Машей – себе дороже.

Она сняла толстовку, и взгляды всех прилипли к ее татуировкам. За лето у Маши их стало намного больше, но в основном на теле, чтобы взрослые не придирались перед соревнованиями. Причудливые завитушки тянулись от низа живота по выпирающей кости правого бедра до талии, маскируя уродливые шрамы, о которых никто и никогда не спрашивал. Слева на талии появилась новая татуировка «Love them all», которую набила ей Лера. На правом плече красовались волны в виде полумесяца, сквозь которые в никуда стремились рельсы. Небольшая тату по ореолу ее тонкого плеча. Снизу блистала россыпь маленьких звезд и окольцованный маленький Уран. От волны на самом плече спускались новые завитки прямо к выемке между грудями. Маша сняла тканевый лифчик, и девочки ненароком взглянули на ее красивую упругую грудь. Они всегда молчаливо рассматривали друг друга, вынося оценки за внешность по своим внутренним канонам. Сегодня все единолично вынесли Маше пять из пяти. Стройная, невысокого роста, с плоским животом, острыми ключицами и выпирающими костями на бедрах, иссеченными тонкими шрамами. И с упругой попой, на которую так часто заглядывались одноклассники. На самом деле, они обращали внимания на все задницы в гимназии, но шестнадцать девочек ревновали их только к Маше, потому что она выбивалась из их коллектива, как пьяный в летящем самолете.
– Продуктивное лето выдалось у твоего тату-мастера, – заметила Яна.
– А у тебя? – внезапно дружелюбно спросила Маша.
– С Даней тоже спала, – ухмыльнулась, пытаясь задеть ее.
Но Маше было настолько все равно, что она взглянула ей прямо в глаза, но заметила другое – как Оксана позади нее сжалась и побледнела, как белый пол в их раздевалке.
– На даче в Испании? – усмехнулась Маша. – Завидую.
– Ладно, – отмахнулась Яна. – Шутка. С родителями путешествовали.

И понеслось: подхватив эту тему, каждая норовила переплюнуть другую в том, кто лучше отдыхал и богаче. Одна часть отдыхала роскошно – за границей, вторая менее помпезно, где-то в городе или в другой части России, тем не менее, зависть и хвастовство витали в воздухе. Маша села на скамейку, наблюдая, как краснеют другие, отстаивая себя, и только Оксана молча и пристально смотрела на нее, словно тоже осуждая эти глупые разговоры. Какая чушь. Маша зажмурила глаза, стараясь прогнать настырную мысль, будто они с Оксаной думают об одном и том же.  
– А ты где отдыхала? – внезапно обратилась Оксана к ней.
– В месте под названием «нигде».
– А что так? Слышала, тебя твой катал на марке на гонках, – подмигнула Настя, с которой Маша иногда дружила.
– Дура, ты чем слушаешь? – Маша постучала себе по голове. – Меня и Данил катал, и весь класс, да? – переспросила она у Оксаны.
– Да-да, – передразнила ее Оксана. – Пойдемте уже, занятие начинается.
Маша закинула ногу на ногу, наблюдая, как раздевалка пустеет.
Только Настя и их невысокая подруга Мила стояли и ждали, когда она наконец одумается.  
– Тебе нравится быть посмешищем? – серьезно спросила Мила.
– Нравится, честное слово, – Маша поклонилась и наигранно улыбнулась. – Лучше быть настоящей лохудрой, чем картонной куклой. И вообще, они меня за это еще и уважают.
– Они, правда, подумали, что вы с Данилом вместе тусовались, – огорчилась Настя так, будто это говорили о ней.
– Правда, не правда… – Маша повела подруг по узкому коридору к бассейну. – А кто решает, что правда, а что нет? А судьи – кто?

Теплый воздух с едким запахом хлорки ударил ей в нос. Под высоким куполообразным потолком светили маленькие лампочки, и их тонкие лучи падали на плитку цвета океанского дна и на перламутровые плитки, выложенные наискосок у самого пола. Новенькая плитка на полу, словно из слоновой кости, мерцала в этом спектре света. Было удивительно ей видеть обновленный бассейн, который много лет даже не ремонтировали. Вода в нем будто ожила; она переливалась лазурной гладью, и Маша с улыбкой заметила, какие кривые у нее одноклассники в отражении.

– Настя у нас физиономист – читает по лицам, – подначивала Мила сзади.
Рядом с мальчиками девочки стояли в две шеренги. Маша вышла вперед, толкнув Яну бедром и закрыв собой Оксану. Та вцепилась в ее плечо и отодвинула силой, в конце концов вынырнув из задней шеренги и встав рядом с Яной.
– Я серьезно, – суровая Настя была дочерью социального педагога, поэтому никогда не смеялась с припадков Маши. – Что с Антоном у тебя?
Она встала позади Маши.
– Иллюзия обмана, в виде несуществующей любви. И эротика, за которую папа лишил меня карманных денег, и мне пришлось работать барменшей в ночном клубе.
– Любовь существует, просто ты уродка, – Яна не могла перестать задевать ее.
Маша ухмыльнулась, разглядывая ее:
– Могу списать это на твой юношеский максимализм, но лучше спишу на отсутствие мозга.
Яна уставилась на нее, но ответить не успела: в огромном зале показались две фигуры.

Завуч Дмитриевна, как ее прозвали школьники, шла чуть впереди, властно размахивая руками и что-то объясняя. Позади нее не спеша двигался высокий мужчина с высеченными рельефными мышцами на руках и светлыми глазами, которые невозможно было не заметить. Дмитриевна поздоровалась с ребятами и остановилась, с сияющей улыбкой представляя им незнакомца:
– Это ваш новый тренер Игорь Андреевич, ребята, просим любить и жаловать.
– Любить не обязательно, а вот – уважать, прошу.
Новый тренер сдержанно улыбнулся им и слегка поклонился, выдерживая каждый свой жест так, будто был не просто тренером, а директором или даже их президентом.
Девочки зашептались, с горящими глазами рассматривая его.
– Я бы ему вдула, – прокомментировала Яна.
Мальчики ревностно покосились на тренера.
– Удивила, – усмехнулась Маша.
– А сколько вам лет, Игорь Андреевич? – спросила одна из девчонок, и все вновь синхронно засмеялись, как влюбленные девицы во время гадания.
Дмитриевна вспыхнула, а Игорь Андреевич ничем не выдал смущения, напротив, держался уверенно и с интересом всех разглядывал.
– Девочки! Что это такое?! – воскликнула завуч.
– Познакомимся тогда лучше, – он вышел вперед, спрятав руки за спиной. – Меня зовут Игорь Андреевич, как вы уже поняли. Мне двадцать шесть лет, я мастер спорта по плаванию и до вас тренировал детей в спортивной секции. Надеюсь, нас с вами ждет год, плодотворный на победы и достижения.
– А мы как надеемся, – девочки залились смехом.
– Жертвы тестостерона, – смеялась над ними Маша.
– Додумались же в выпускной класс сунуть нового тренера, – выразил недовольство от лица всех парней Саша.
– Додумались, – спокойно улыбнулась Дмитриевна.
– Я все равно не запомню ваших имен сразу, так что давайте начнем тренировку, так и познакомимся, – продолжал дружелюбно говорить новоиспеченный тренер, но взгляд его при этом оставался тверд и непоколебим.
– Мария! – крикнула завуч, так что та аж попятилась назад. – Выйди вперед сейчас же!
Маша вышла из строя и подошла к Дмитриевне.
Та ткнула ее в татуировку на плече, почему-то игнорируя тату Яны, и громко пропищала:
– Что за ужас? Тебе сколько лет?
– Семнадцать, – гордо вскинула голову Маша, наслаждаясь чужой истерикой.– Вы забыли?
– Прекрати паясничать! – гремела завуч. – Какой ужас, как ты с этим будешь участвовать в соревнованиях? Ты что же, Маша, зэчка?– не переставала тыкать в татуировку.
– Насколько мне известно, никого еще не дисквалифицировали из-за татуировок, – степенно заметил Игорь Андреевич. – Не волнуйтесь так, Инесса Дмитриевна, это вредно для здоровья.
Маша с удивлением улыбнулась, оценив подкол.
– Она же специально это вытворяет, чтобы свести нас тут всех с ума!
– Конечно, это и есть цель моей жизни, – честно призналась Маша, нисколько не теряя уверенности в голосе.
– Думаешь, если твой отец… – Дмитриевна показала пальцем вверх. – Ты можешь тут выкрутасы свои устраивать?
– Кто отец? – поинтересовался Игорь Андреевич.
– Господь Бог, – выпалила Маша. – Она же вам показала, – и повторила жест, указав пальцем наверх.
Взгляд его сияющих лазурных глаз и улыбка, за которой он погасил секундный смех, жаром отозвался в груди Маши. Ей показалось, будто они знакомы, словно дежавю, за которое невозможно ухватиться, а оно ускользает все дальше. Жар перекинулся на щеки, проник в кровь и взбурлил ее. Она отвела взгляд, испугавшись этой неизвестной реакции. Облизнула мгновенно пересохшие губы и посмотрела на хмурую Дмитриевну.
– Закончила концерт? – она уперлась руками в бока. – Знакомьтесь, Игорь Андреевич, это Маша Кондратьева.
– А, – тренер закивал, – известная фамилия.
– Да, дочка Александра Кондратьева – генерал-лейтенанта юстиции прокуратуры области.
Маша присела в плие и гордо вскинула голову, по-настоящему уважая себя за фамилию, при упоминании которой люди меняли отношение к ней кардинально. И все равно ей было, что вовсе не ее это заслуга, ведь она гордилась быть дочерью такого отца.
– Так что аккуратней с генеральской дочкой, – обратилась к тренеру Дмитриевна. – Если что-то будет не по нраву Марии, наши головы полетят, – Маша закатила глаза, потому что это была наглая ложь. – Иди на место, и в следующий раз будь добра избавиться от этого убожества.
– Как я избавлюсь от «этого»? Это же мои одноклассники, – невинно улыбнулась Маша.
Мальчики залились хохотом, а девочки раздраженно уставились на нее.
– Вы не обращайте на нее внимания, она у нас любит шутить, – отмахнулась Дмитриевна.
– С головой Маша наша не дружит, – добавила Яна.
Маша мучительно вздохнула и вернулась на место, ткнув Яне в лицо средним пальцем.

Из-за того, что Аврора погибла на пике карьеры – будучи чемпионкой области – Маша боялась не достичь ее уровня или вовсе – тоже сломаться на пике. Хоть знала, что причина гибели сестры вовсе не спорт, но все равно боялась. С плаванием у нее из-за этого начались сложные отношения, но она никогда не переставала его любить. Чувствовала себя на своем месте лишь там. Замедлялась, ровно дышала, обгоняя девчонок на соседних дорожках. С новым тренером оказалось даже весело – он не орал на них с первой минуты урока, как прежний. Кто-то попытался схватить ее за лодыжку, и Маша в ответ с силой ударила ступней. Похоже, попала в нос. Остановилась, обернулась и стянула очки с глаз.
Данил хохотал, ощупывая нос. С его черных ресниц капала вода, заполняя бирюзовые бассейны в его глазах, посреди которых увеличивались зрачки.
– Погуляем сегодня?  
– Ты это серьезно? – Маша широко раскрыла глаза.
– А что не так? – подплыл к ней почти вплотную. – У тебя есть парень?
– Не знаю.
– Ты всегда такая честная, – засмеялся Данил. – Так какой ответ? Я бы смог побороться за тебя.
Маша закатила глаза, не воспринимая его всерьез. Подплыла к лестнице, вылезла из бассейна и стянула шапочку с головы, выдернув ею пару волосинок.  
– Ну, так что? – нагнал ее.
Маша серьезно посмотрела на него:
– Данил, ты же как общественный транспорт – всех катал.
Тот опешил, но она не договорила:
– Твоя бывшая – Оксана…. Мы с ней даже не одного типажа.
– Поэтому я и хочу погулять с тобой.
– Ты хочешь отомстить?
– Почему ты не веришь, что я правда соскучился и хочу просто погулять? Это ведь тебя ни к чему не обязывает, – он развел руками. – Ты мне нравишься.
– Давно? – подозрительно прищурилась.
Ведь это Данил.
– Нет, недавно, – с улыбкой приблизился, так что Маша аж отшатнулась. – Но я всегда считал тебя особенной, – Данил резко схватил ее за запястье и утянул за собой в бассейн.
Прохладная вода залилась ей в уши и нос, обволакивая ее, словно одеяло. Со всей силы толкнув его локтем в грудь, Маша вынырнула и тяжело закашляла, стараясь выплюнуть хлорированную воду из горла.  
– Как зовут? – подбежал к ним тренер и наклонился над Данилом. – Где находитесь? В цирке?
– Расслабься, Андреич, – расслабленно улыбнулся тот.
Маша зацепилась за поручни и поднялась из бассейна.
– Меня зовут Игорь Андреевич, – серьезно уточнил тренер, не отводя взгляда. – Как зовут, я спрашиваю еще раз.
– Данил Митрофанов, Андреич, – высокомерно продолжил дерзить Данил.
– Одни звездные дети. Михаил Митрофанов твой отец?
– Да, начальник нашего областного завода, куда вы пойдете работать, если будете лезть не в свое дело, – процедил он и вылез следом.
– Получается, это твой отец? – Маша ткнула пальцем в потолок.
– Смешно, – улыбнулся Данил и нарочно задел Игоря Андреевича плечом, проходя мимо.

Игорь Андреевич не отреагировал, прошел к своему столу и уселся за него. Данил скрылся в раздевалке, и Маша исподлобья посмотрела на тренера. Быть, как Данил, она не хотела, и от любой несправедливости у нее в груди щемило, пусть и сама Маша часто была главной грубиянкой класса. Но с ним почему-то ей не хотелось быть грубой. Неуверенно она подошла к его столу и заговорила:
– Извините, он всегда так себя ведет со всеми.
– Не извиняйся за чужие ошибки, Маша, – ответил не глядя.
– Они хорошие ребята, ну, некоторые точно.
Не знала, зачем оправдывается за Данила и почему не может уйти. Внезапно тренер положил ручку и внимательно посмотрел на нее, отклонившись на спинку стула. Его пристальный взгляд она почувствовала где-то под ребрами, будто он рыскал внутри, касался заледеневших струн, и те неожиданно отзывались. Неуверенно отступила от стола, и Игорь Андреевич тепло улыбнулся:
– Спасибо, мне приятно узнавать тебя.
– Но вы ведь ничего не спросили, чтобы узнать меня, – спрятала смущение за улыбкой.
– Один поступок способен открыть больше, чем тысячи разговоров, – все еще внимательно разглядывал ее. – А теперь иди на уроки.
Маша неловко улыбнулась и отошла от стола. Отчего-то вдруг засмущалась и быстрым шагом направилась в раздевалку. Но перед тем, как окончательно покинуть бассейн, обернулась. Тренер все еще сидел, писал в тетради и не обращал на нее внимания. А должен был? Маша и сама не поняла своего интереса и скрылась в раздевалке.   

Сквозь рваную листву самой высокой лиственницы у их корпуса блестели лучи уходящего солнца, пробивавшиеся сквозь лиловые тучи. Все шли домой, а в гимназии продолжал гореть свет под звонкий детский гам. Маша спустилась на мокрый асфальт. В этом году осень пришла раньше обычного, а дождь настойчиво моросил. Она натянула капюшон куртки, вглядываясь за ворота. Машин было много, но ни одна не принадлежала ее папе. Она провела пальцем по мокрой оградке у газона, собирая в ладонь воду, и села на то место, где вытерла. Ветви деревьев кланялись к ней и гимназии, касаясь раскидистыми ветвями влажной травы и асфальта. Город за территорией промок; фасады ближайших домов влажно сияли крупными пятнами. Дождь усиливался, и Маша уже промокла до нитки. За высоким забором из железных прутьев просигналил ее папа, сидевший в теплом и сухом «Лексусе». Она встала и побрела к машине, стряхивая с себя дождевые капли.
– Ты опоздал, – с укором заявила вместо приветствия.
– Извини, доча, много работы, – он одарил ее легкой улыбкой, в которой ей не удалось прочесть ни капельки стыда.

Они выехали на центральную улицу, по обеим сторонам которой тянулись одинаковые пятиэтажки серого и желтого цвета. Под крышами остановок толпились люди, теснясь друг к другу из-за усиливающегося ливня. Вода стекала по окнам, стекла в машине потели, а Маше было холодно из-за промокшей одежды. Папа ответил на звонок и говорил все десять минут, пока они ехали до цветочного магазина. Вернувшись оттуда, передал ей букет белых лилий, и они поехали дальше, все еще молча, как чужие.
– Как в школе? – наконец спросил папа.
– У нас новый тренер, а завучиха опять хвасталась твоей-моей фамилией.
Папа улыбнулся.
– А что еще ей делать?
– Тренер хороший, лучше Валерия Сергеевича, мне так кажется. Добрее он, что ли.
Она удивилась, с каким теплом отзывается о едва знакомом человеке, и нервно затеребила пальцы.
– А что с Валерием Сергеевичем не так? – отрешенно спросил отец.
Искренне ли интересовало его это, Маша не смогла понять, но поделиться с папой хотела всем.
– Он постоянно орал, между прочим.
– Подожди, и этот начнет орать, с вами по-другому нельзя, а то от рук отобьетесь, – засмеялся он.
Она оскорбленно посмотрела на него, затем отвела взгляд, потому что папа намекал на нее и на татуировки на всем теле, за которые лишил ее карманных денег и не разговаривал весь август. И сейчас заговорил только потому, что у Авроры был день рождения.
– Как дома? – спросил он, совершенно неожиданно, потому что обычно его не интересовало это.
– Как всегда, – Маша царапала кутикулу, нервничая из-за одной мысли, что скоро вернется туда. – У матери все как всегда.
– Бухает?
– Каждый день, – ком застрял в горле и начал царапать до слез, но она не хотела показаться слабой, потому что ее папа слабаков не любил.
– С кем?
– С Сережей из соседней общаги.
– Он тебя обижает?
Маша даже удивилась, потому что раньше его и это не волновало.
– Нет. Я себя в обиду не дам.
– Я тебя тоже в обиду не дам, – посмотрел на нее. – Если обидит, скажи.
– Хорошо, – внутри – между ребер – расцвело, и она улыбнулась, отвернувшись к окну.

Но улыбка была недолгой. Они остановились, и Маша выпрыгнула из машины в густую глину, крепко держа цветы. Выругалась, отряхнулась и пошла за папой. Они прошли за ограду, и тогда папа крепко взял Машу за предплечье и прижал к себе. От такой нежности в глазах у нее все поплыло, ведь она давно не чувствовала папиной любви. Вместе они спустились и остановились у низкой роскошной оградки, за которой стоял высокий камень с выгравированным лицом ее старшей сестры Авроры. Маша присела на корточки и положила букет у ее изголовья. Семь лет назад ей было столько же, сколько сейчас Маше. Папа закурил, молча смотря на свою старшую дочь. Маша встала и спрятала руки в карманы, а слезы, как всегда, прилипли к щекам. За семь лет без сестры она так и не смирилась с ее внезапной и трагичной кончиной.

Аврора легла под поезд и погибла, оставив прощальный пост на своей стене в социальной сети. На фотографии, приложенной к посту, она стояла позади десятилетней Маши и крепко прижимала ее к себе. Улыбалась, будто не планировала умереть уже тогда. И в том посте она написала, что ненавидит своих родителей, и всю жизнь держалась особняком от отцовской и материнской нелюбви ради младшей сестры Машеньки. Только ради нее, но и это однажды стало для нее пыткой, потому она уходит. В конце Аврора добавила, что, может быть, после ее поступка родители научатся любить. Может, хотя бы Маше повезет.

Но Маше не повезло, и это мучило ее еще сильнее. Она плакала и смотрела на папу, думая о том, что чувствует сейчас он. Думает ли о последних словах Авроры в том посте или ему, как обычно, все равно? Вытерла слезы и припала горящим поцелуем к каменным устам сестры. Все еще любила ее больше всех и одновременно ненавидела за то, что та ее оставила с ними – неумеющими любить, думающими только о себе. Оставила совершенно одну.
– Пошли, – сказал папа и прижал ладонь к лицу, высеченному на камне. – С днем рождения, доча.
Доча...
Они вернулись в машину и поехали по домам – он в свой элитный ЖК, она – в свой неблагополучный. Радио замолчало, и папа тоже молчал. Оба думали друг о друге, но ни у одного не нашлось смелости заговорить.
– Как у Алисы дела? – заговорила первая Маша.
– Английский три раза в неделю, французский – три раза, на художественную гимнастику ходит.
– Скоро в школу, – неловко ответила она.

Она провела пальцем по вспотевшему стеклу, рисуя сердце, сквозь которое капли дождя стекали по окну. Асфальт промок, стал черным, как и вечернее небо за ярким откусанным месяцем. Маша сцепила продрогшие руки в замок и посмотрела на папу. Когда Аврора покончила с собой, их и без того несчастливая семья распалась – папа ушел к любовнице, и там у него почти сразу родилась Алиса. Невероятно красивая и улыбчивая девочка, которую Маша в душе любила, но и ревновала, потому что тоже мечтала быть любимой папиной дочерью. Тоже улыбчивой и тоже красивой. Но папа назвал Машу «уродкой», когда увидел ее новые татуировки, и если бы она ушла из гимназии и бросила плавание, наверное, отказался бы от нее совсем. И тогда бы у Маши в этом мире осталась только пьющая мать, чья кровать никогда не пустовала, в отличие от ее сердца. Поэтому она терпела всех заносчивых одноклассниц и подстраивалась под стандарты папы, но все равно проигрывала идеальной Алисе и ее масштабным достижениям в столь раннем возрасте. И проигрывала даже умершей сестре, просто потому что та была мертва – и разочаровать его уже не могла.

Они остановились около ее многоэтажки, и Маша улыбнулась папе. Хотела попросить переночевать у него, но прекрасно знала, что он вежливо откажет, потому что новая его жена Машу не любила по определению. Из-за Авроры и ее «позорной» смерти.
– Ты злишься на Аврору? – наконец спросила она это. – За то, что дочь прокурора сделала это с собой.
– Мы с твоей мамой были кошмарными мужем и женой, и еще более кошмарными родителями, – Маша улыбнулась, потому что это все еще было так, хоть папа и не замечал этого. – И она была очень чувствительная, а мы были слишком заняты ссорами, чтобы увидеть, как твоя сестра страдала, – сдержанный, он тяжело цедил слова и не мог показать Маше свои слезы, хотя она их видела и так.
– А как узнать, что ты страдаешь? – спросила, потому что иногда ей мерещились собственные страдания.
– Ты не такая у меня, – она обрадовалась, потому что он назвал ее своей. – Ты сильная девочка – вся в меня.
Он крепко обнял ее, и Маше стало так тепло в груди от его любви, от близости к папе, по которому она каждый день скучала, вспоминая дни, когда жила вместе с ним и мамой. Когда мама не была пьющей. И эта ностальгия была фальшивой, ведь ни счастливой семьи, ни счастливого детства у нее не было.
Папа поцеловал Машу в щеки, в лоб, а затем в макушку, и снова обнял.
– Я люблю тебя, доча.
– И я тебя, пап.
Она открыла дверь и вышла под дождь, прощаясь улыбкой.
– Если понадобятся деньги, позвони.
Она кивнула и зашла в подъезд, нуждаясь совсем не в деньгах, но довольствовалась и этим.

Поднялась на свой этаж и принюхалась: едко воняло сигаретами, значит, в квартире происходила очередная попойка. Уверенно зашла внутрь и, прямо в ботинках, назло матери, сильно толкнула деревянную дверь, отчего стекло в ней задребезжало. В небольшой кухне сидело пятеро: мать, соседка, отчим Сережа и двое мужиков. На круглом небольшом столе скатерть вновь была измазана красной липкой настойкой. В граненых стаканах – вода, смешанная с томатной пастой, а рядом – наполненные до краев рюмки. Рядом лежали холодная яичница и утренние Машины бутерброды. В центре этого хаоса – фотография Авроры в черной рамке, где она была красивой и живой, не знакомая с такой матерью. Машей обуяла злость; она схватила фотографию сестры со стола и с ненавистью взглянула на пьяную мать:
– Какой позор ты устроила здесь! Мне стыдно за тебя.
– Ой, какая, в папку характером, – зажевала слова соседка, еле держась на стуле.
Мать вскочила, халат распахнулся, оголив ее нижнее белье, но ее это не волновало. Попыталась выхватить фотографию, но Маша крепко прижала снимок Авроры к себе, глядя в глаза матери. Так плохо ей стало, так больно и гневно за то, что мать сотворила с собой и с ней.
– У моей дочери день рождения, имею право, – бубнила мама.
– Это повод напиться в очередной раз? – крикнула Маша, и голос ее дрогнул.
– Отдай мне дочку, – мать тянулась к рамке с фотографией.
– Я тоже твоя дочь! – крикнула со всей ненавистью и взглянула на гостей. – Убирайтесь все отсюда нахрен! Быстро! Не позволю впутывать свою сестру в вашу аморальную попойку, уроды. Ненавижу всех вас.
– Закрой рот, сука! – отчим вскочил, и его грузная фигура выросла перед ней; он изо всей силы ударил Машу по щеке.
Она упала на пол, и мать выхватила фотографию, с безумным взглядом отшатнувшись. Маша вцепилась пальцами в пол и повернулась к отчиму, с залитыми ненавистью глазами посмотрела в его пьяные и заплывшие от ежедневных попоек глаза.
– Тронешь меня еще раз – я убью тебя.
– И сядешь, – ухмылялся отчим, усаживаясь обратно на стул.
– Меня папа отмажет, – Маша встала и взглянула на испуганную мать. – А тебя уже никто и никогда не отмажет от этого дерьма.

Она вышла из кухни и со всей силы хлопнула дверью. Стекло треснуло и рассыпалось на пол, отчим взревел, а Маша плюнула на его куртку у шкафа и прошла в свою комнату. Заперла дверь, сползла по ней на пол и зарыдала. Тихо, чтобы никто не услышал. Сильно, что капилляры в глазах начали лопаться. Душа разрывалась от острой боли, и перед глазами все поплыло. Она вытирала слезы, но они не унимались. От адской боли в груди Маша повалилась на пол и начала задыхаться – слезы душили и обжигали лицо. Сердце так сильно билось, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Маша почувствовала себя невероятно одинокой и никому не нужной, не любимой – мусором, который никто не хотел даже выбросить. Так она и гнила здесь, у матери под боком, вместе с ней и ее жалкой жизнью.

Телефон завибрировал, и она потянулась к нему, надеясь, что кто-то позовет ее погулять. Кто угодно и куда угодно, лишь бы подальше от этой убогой квартиры.
«Ты подумала? Можем у меня затусить», – написал Данил.
Маша тут же ответила, что сейчас приедет.

Встала и прошла к столу. Вывалила из рюкзака форму, учебники, косметичку. Достала ватные диски и стерла размазавшийся макияж, нанесла новый и ярко обвела губы помадой винного цвета. Нижнее веко подвела белой подводкой и снова густо накрасила ресницы. Достала из шкатулки черное колечко, которое всегда носила на правой ноздре вне гимназии, и продела его. Расчесала волосы и посмотрела на себя. Из зеркала на нее смотрела роковая красотка с насыщенными янтарными глазами, с короткими черными волосами и помадой цвета вина, похожая на вампиршу, и это в себе Маша очень любила. Будто не она еще несколько минут назад хотела исчезнуть из этого мира. Переоделась в свои лучшие дорогие вещи, снова натянула ботинки и вышла из комнаты, закрыв дверь на шпингалет. Прошла по осколкам от стекла мимо кухни. Услышала, как отчим зовет ее, захлопнула входную дверь и спустилась вниз.  

На улице, когда она вышла из подъезда, в глаза ее ярко ударил свет от знакомых фар белого «Марка». Свет погас, и Маша разглядела Антона с Лерой. В блеклом свете фонарного столба из машины вылезла Лера и крепко обняла ее. Ее осветленные с желтизной волосы приторно-сладко пахли. Сегодня Лера подвела глаза синей подводкой и накрасила синей тушью, отчего ее и без того сапфировые глаза стали еще синее. Леру Маша очень любила, ведь они понимали друг друга как никто другой.

Родители Леры и Антона тоже запойно пили, а мать их пила даже во время беременности, потому на лице Леры было видно последствия пристрастие ее матери. Антон был старше сестры на год, но порок матери не отразился на его лице: он был чертовски красив. Как считала всегда Маша – страшно красив. Смесь такой красоты и дикого окружения делали из Антона жестоко нарцисса. Но Машу он любил, даже очень, что тоже ее не на шутку пугало.

Он вышел из машины, с улыбкой рассматривая ее, как глянцевую обложку. Его волосы, бритые почти наголо, были окрашены в блонд, в отличие от Леры, – в платиновый. В их районе по этой причине его прозвали просто «Белый». И он тоже любил татуировки, как и Маша.
– Ты куда? – Антон вопросительно уставился на нее. – Ты плакала?
– У Авроры день рождения, – напомнила Лера.
– Прости, – он провел пальцем по лицу Маши. – Я думал, Серега тебя обидел. Тогда бы я его убил.
– Все хорошо, – соврала Маша, потому что Антон и вправду бы его убил, а этого она ему не желала. – Я к Насте еду ночевать, чтобы не видеть эту их попойку. Сегодня то причина весомая, можно хоть всю ночь куролесить и страдать – и то якобы оправданно.
– Ладно, отвезем, садись.
Лера села сзади, а Маша – вперед.

Она не знала, что происходит между ней и Антоном после того поцелуя, и не была уверена в его значимости для них обоих. А Данил мог и вправду оказаться лучшим для нее вариантом, а Маше уж очень не хотелось повторить судьбу Авроры.
Антон потянул руку и крепко обхватил ее бедро у самого таза; она сжала его ладонь в ответ, чтобы не обидеть, ведь они все – друзья. Лера сидела сзади и громко смеялась, рассказывая о приключениях в колледже. Она была позитивной, считала Маша, наверное, потому что ее родители пили всю жизнь, и такая жизнь казалась ей привычной. Антон, в отличие от сестры, чаще хмурился, как и Маша, потому в него она и влюбилась. А еще он был сильный и в их районе самый крутой. Мог защитить от отчима и матери, хоть она этого и не просила. Всегда боялась того, что может сделать с ними Антон из-за нее.

Маша слушала смех Леры, но чувствовала себя плохо: из-за Авроры, из-за папы и из-за матери, которую она ненавидела, но все же еще очень любила. Папа однажды предложил снять квартиру, но Маша отказалась, потому что решила спасать маму. Если уйдет, мама точно умрет, а этого она не хотела. Слезы снова застлали глаза; яркие огни в темноте плыли, но Маша глубоко вдохнула, чтобы боль, сковавшая ребра, отпустила. Не помогло. Ей уже давно ничего не помогало.

За лесополосой показались разноцветные ряды гаражей. По грунтовой дороге, качаясь из стороны в сторону, они съехали вниз и остановились у гаража Антона, где вся их компания жарила шашлык и громко орала песни. Маша не успел выйти, как ее окружили пятеро друзей, обнимая и поднося к губам открытую бутылку пива. Запах, свербящий от матери этим вечером, вонзился в нос, и Маша упрямо отвернулась от бутылки и отошла в сторону. Дым от углей струился вверх, клубясь в пучине темных облаков и застилая алые следы исчезающих лучей солнца. Голоса ребят сливались в единый шум, пахло жареным мясом, музыка гремела из колонок, а Маша наблюдала, как ее юная жизнь ускользает и исчезает, оставляя лишь сожаления об упущенных возможностях. Хотелось смеяться со всеми, кружиться в вихре веселья, но в глазах все еще стояла пьяная мать, прижимающая фотографию Авроры к груди. Щеку жгло Сережиной пощечины, а в груди саднило так, что хотелось выплюнуть легкие и освободиться от этой нарастающей с каждой минутой тяжести.

– Что случилось? – Лера протянула бутылку вишневого пива, облизывая губы.
– Мать уже давно не просыхает, что еще могло случиться? – от усталости она взяла бутылку и сделала два глотка. – Сережа еще леща мне влепил за то, что их разгоняла.
– Урод, – Лера не удивлялась ничему, за свою жизнь видела и не такое. – Только Антону не говори. Он же убьет его.
– Конечно! Вот и промолчала.
Они оперлись о холодный бетон. Маша положила голову Лере на плечо и, наблюдая за мерцанием углей под шпажками шашлыка, принялась потягивать из бутылки, словно слоненок на водопое, наполняя себя легкостью, чтобы затуманить вечно бушующий разум.  

Но эйфория не отпустила ее даже тогда, когда машина остановилась у огороженного элитного жилого комплекса, в котором жил Данил. Маша лежала на велюровом сиденье и наслаждалась его мягкостью, пальцами блуждая по ворсу, будто в бреду хватаясь за этот призрачный покой. Антон и Лера смеялись, наблюдая за ней. Маша тоже громко рассмеялась и посмотрела на Антона. Он улыбнулся, и эту улыбку она, наверное, любила. Потянулась к нему, и они горячо поцеловались, как тосковавшие друг по другу влюбленные. Открыв глаза, она увидела в его радужке свое радостное отражение. Наверное, это и была любовь, о которой все говорят и которую все хотят, но почему-то Маша не чувствовала ее в сердце.
– Позвонишь завтра? – шепотом спросил Антон.
– А я не знаю, – блаженно ответила Маша, вываливаясь из машины. – У меня уроки до пяти.
– Целую тебя! – крикнула с заднего сиденья Лера.
И Маша послала ей воздушный поцелуй, хлопнув дверью.

   В квартире Данила свет лился лишь из его комнаты – пурпурным свечением, сочащимся из-под двери и струящимся по мраморной плитке. Они прошли туда, и его комната оказалась втрое больше комнаты Маши. Плазменный телевизор тянулся по всей стене, а длинный письменный стол под ним был заставлен одеколонами, аксессуарами и редкими учебниками. Имелась целая гардеробная и даже собственная ванная комната. Маша с одобрением кивнула и по-хозяйски завалилась на его широкую кровать, укрытую шелковой тканью серебристого цвета. Матрас был таким мягким и приятным, что Маша закрыла глаза на секунду и чуть было не провалилась в сон.

Данил сел напротив нее, широко расставляя ноги и изучая каждый миллиметр географии ее тела. Она нравилась ему, не выделяясь внешностью из толпы разношёрстных красавиц, брала своим на редкость пламенным характером. Сама Маша вряд ли подозревала, сколько подобных Данилу мотыльков летело на ее внутренний огонь, что горел вопреки саднящим сердце печалям.  

– Почему розовая подсветка? – она настойчиво открыла глаза, боясь уснуть.
Поднялась на локтях и заметила его пристальный взгляд с поволокой. Не отрываясь от нее, Данил достал пульт и нажал, и пол вспыхнул лазурным свечением, словно они оказались у бассейна в их гимназии. Маша внимательно посмотрела на Данила и почувствовала, что хочет его по-настоящему. И непонятно, что тому явилось причиной: мимолетная радость или истинные чувства.
– А тут свет есть?
– Зачем? – удивился Данил.
– Фильм будем смотреть, – рассмеялась Маша и снова упала на кровать.
Смех ее был столь заразителен, что и Данил рассмеялся тоже. Он включил телевизор, Маша подняла голову и прочитала «Кладбище домашних животных». Повернула голову к балкону с террасой, с которой открывался вид на бездонное черное небо, в эту минуту усеянное яркими звездами в стороне от неполной луны. Свет струился через оконную раму и падал прямо на постель – к Маше. Она подняла ладонь, наблюдая, как блеклый свет просвечивает сквозь ее пальцы. Было красиво. Кровать заскрипела, и Маша повернула голову обратно, встретившись с упорным взглядом Данила. Он навис над ней, расставив руки по бокам от ее лица, а слабый голубой свет играл в его васильковых глазах. Она улыбнулась и захотела его поцеловать. Потянулась к лицу и губами вцепилась в его уста. Кровать заскрипела под ними, и их томное дыхание в унисон разорвало тишину в огромной квартире. Неоновый свет дрожал сквозь ножки кровати, как и тело Маши, что пылавшее от истомы, пока Данил продолжал влюбляться в нее.