Глава 4. Начало замысла

Тишина в зале больше не была оглушающей — она стала тяжёлой, густой, словно пропитанной чужим страхом и чужой яростью. После слов короля даже самые дерзкие голоса притихли: никто не осмеливался спорить с тем, как твёрдо прозвучало его обещание призвать Эдуарда к ответу.

Виктория лежала на бархатной скамье, и мир вокруг неё будто сузился до нескольких точек: тёплое прикосновение руки Сергея, осторожные движения лекаря, запах горьких трав, который перебивал духи и воск, и тихий, прерывистый шёпот матери у самого уха: «Ты жива. Ты здесь. Всё будет хорошо».

Но Виктория уже не хотела «просто хорошо».

Когда лекарь закончил, когда бинт лёг на ссадину, а пузырёк с прозрачной жидкостью был убран обратно в сумку, она медленно, с усилием приподнялась на локте. Голова кружилась, перед глазами мелькали тёмные пятна, но она упрямо сжала зубы, не позволяя слабости взять верх.

— Не надо, — тихо, но твёрдо сказала она, когда королева хотела снова склониться к ней и укрыть плечи шёлковым палантином. — Я не больна. Я ранена. А это… это лечится не теплом, а справедливостью.

Королева замерла, в её глазах мелькнуло смятение — она хотела защитить дочь любой ценой, спрятать её от всего мира, но впервые увидела в её взгляде не испуг, а холодную решимость.

Сергей стоял рядом, не сводя с Виктории внимательного, почти настороженного взгляда. Он знал этот блеск в её глазах: упрямый, острый, тот самый, который появлялся, когда она отказывалась сдаваться.

— Тебе нужно отдохнуть, — произнёс он, стараясь говорить спокойно, чтобы не задеть её гордость. — Ты едва держишься.

— Именно поэтому я должна держаться, — ответила Виктория, чуть поморщившись от боли, когда попыталась сесть ровнее. — Если я сейчас лягу и закрою глаза, все решат, что я сломалась. А я не сломалась. Он хотел, чтобы я испугалась, чтобы стала послушной куклой. Но я не кукла.

Король, всё ещё стоявший у трона, медленно кивнул, будто услышал именно те слова, которые хотел услышать от дочери. Он не подходил ближе — знал, что сейчас ей важнее не родительская опека, а уважение к её силе.

Эдуард тем временем стоял чуть поодаль, окружённый кольцом пустоты: даже его собственные приближённые держались на расстоянии, будто боялись заразиться его опалой. Его лицо оставалось невозмутимым, но Виктория заметила, как едва заметно подрагивает уголок его губ — не от волнения, а от злости, которую он старательно прятал за маской спокойствия. И эта деталь врезалась ей в память, как зарубка на дереве: он не раскаивался. Он злился, что его план сорвался.

«Значит, у него был план», — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли боль в щеке стала только острее, но теперь она была не мукой, а топливом.

Она оглядела зал — лица, которые ещё недавно казались ей просто фоном придворной жизни, теперь смотрели на неё по-другому. В одних глазах было сочувствие, в других — любопытство, в третьих — страх. Но были и те, кто смотрел с одобрением, почти с гордостью: те, кто давно не любил Эдуарда, кто чувствовал в нём угрозу и теперь наконец-то увидел его истинное лицо.

Виктория вдруг поняла, что у неё есть союзники — не потому, что они ей преданы, а потому, что у них общий враг.

Она перевела взгляд на Сергея.

— Мне нужно поговорить с тобой, — прошептала она, так, чтобы слышал только он. — Не здесь. Не сейчас. Но скоро.

Он чуть наклонил голову, давая понять, что услышал, и в его взгляде мелькнуло то, что ей сейчас было нужнее всего: не жалость, а готовность стоять рядом.

Когда король наконец подал знак, стража окружила Эдуарда — не грубо, но непреклонно, как стальная петля, которая сжимается медленно, но верно.

— Ты будешь ждать суда во дворце, — голос короля звучал теперь не как крик, а как приговор, выверенный и окончательный. — Ни писем, ни свиданий, ни доступа к оружию или к твоим людям. Пусть каждый твой шаг будет на виду.

Эдуард чуть приподнял бровь, будто всё ещё пытался играть роль оскорблённого достоинства.

— Вы совершаете ошибку, ваше величество. Мой союз с Элеонора слишком важен, чтобы жертвовать им из‑за каприза принцессы.

— Мой союз с собственной дочерью важнее любого договора, — отрезал король, и в зале снова стало тихо, потому что все поняли: это не политика, это семья, и здесь компромиссов не будет.

Эдуарда увели, и с каждым его шагом напряжение в зале будто меняло окраску — из страха оно превращалось в облегчение, смешанное с ожиданием: что будет дальше?

Только Виктория знала: дальше будет месть. Но не слепая, не истеричная, а точная, как удар стрелы в цель.

Её мысли закружились, сплетаясь в узор, который она раньше не решалась даже представить. Эдуард был не просто обидчиком — он был угрозой всему, что она любила: трону, семье, самому духу Элеонора. И если его не остановить сейчас, он найдёт другой способ добиться своего.

«Он привык побеждать хитростью, — думала она, прикрывая глаза лишь на мгновение, чтобы собраться с силами. — Значит, я должна быть хитрее. Он привык прятать зло за красивыми словами — значит, я покажу это зло всем. Он привык, что власть защищает его, — значит, я сделаю так, чтобы власть обернулась против него».

Она вспомнила, как однажды подслушала разговор Эдуарда с одним из советников — о каких‑то тайных письмах, о связях с северными лордами, которые давно поглядывали на богатства Элеонора с недобрым интересом. Тогда она не придала этому значения, сочла обычной придворной болтовнёй. Теперь эти обрывки воспоминаний складывались в мозаику, и каждый кусочек был оружием.

Ей нужны были доказательства. Не чьи‑то слова, а документы, подписи, печати — то, что нельзя списать на эмоции или на «недопонимание».

И ещё ей нужен был союзник, который знал двор лучше неё, кто умел видеть то, что скрыто за улыбками и поклонами.

Она снова посмотрела на Сергея. Он стоял у края скамьи, готовый подхватить её, если она снова пошатнётся, готовый защищать её, как щит. Но ей нужно было не только его мужество — ей нужна была его хитрость, его знание людей, его умение читать между строк.

— Когда меня отведут в покои, — тихо сказала она ему, пока никто не слышал, — найди капитана дворцовой стражи. Узнай, где хранят переписку гостей. И… поищи того старого писца, который вечно прячется в библиотеке. Он знает все секреты, даже те, о которых все давно забыли.

Сергей чуть нахмурился, но не стал спорить. Он понимал: она не просит его сражаться вместо неё. Она просит помочь ей сражаться самой.

— А если король запретит тебе вмешиваться? — спросил он негромко.

— Тогда я найду способ обойти запрет, — ответила Виктория, и в её голосе прозвучала сталь, которой раньше там не было. — Я принцесса Элеонора. Это мой дом. И никто, даже мой отец, не сможет защитить меня так, как я защищу себя сама.

Королева, наконец, решилась подойти ближе. Она села на край скамьи и осторожно взяла дочь за руку.

— Я вижу, что ты хочешь справедливости, — прошептала она, глядя прямо в глаза Виктории. — Но прошу тебя… не становись такой же, как он. Не позволяй мести сделать тебя жестокой.

Виктория на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как в груди поднимается волна противоречивых чувств: любовь к матери, боль от несправедливости, ярость к обидчику.

— Я не хочу быть жестокой, — тихо ответила она, сжимая мамину руку в ответ. — Я хочу быть справедливой. И я хочу, чтобы никто больше не смог безнаказанно поднять руку на того, кто слабее. Пусть это будет уроком не только для Эдуарда, но и для всех, кто думает, что власть — это право творить зло.

Король подошёл к ним, и на его лице впервые за вечер мелькнуло что‑то похожее на гордость.

— Ты говоришь как будущая правительница, — произнёс он тихо, так, чтобы слышали только они трое. — И я помогу тебе добиться справедливости. Но помни: сила не в том, чтобы мстить, а в том, чтобы вершить правосудие.

Виктория кивнула, чувствуя, как внутри неё что‑то окончательно встаёт на место. Да, она хотела мести — но не как слепой ярости, а как холодного, справедливого возмездия, которое станет примером для всего королевства.

Когда её наконец подняли на руки — на этот раз не Сергей, а двое крепких слуг, которых лично выбрал король, — она не сопротивлялась. Силы действительно покидали её, и спорить с этим было глупо. Но даже закрывая глаза, она продолжала думать, строить планы, искать слабые места в броне Эдуарда.

В коридоре, ведущем к её покоям, было тихо, и только шаги эхом отдавались от каменных стен. Виктория смотрела на тени, пляшущие на стенах от факелов, и вдруг поняла: тени могут быть обманчивы. То, что кажется большим и страшным, вблизи оказывается просто игрой света. И она обязательно узнает, насколько велик и страшен Эдуард на самом деле.

А когда она это узнает, она нанесёт удар. Точно, вовремя и так, чтобы он уже не смог подняться.