Глава 3. Раскрытие тайны

Сергей крепче сжал руку Виктории, не давая ей упасть. Он видел, как её лицо стремительно бледнеет, как в глазах на мгновение гаснет тот упрямый огонёк, который он так ценил.

— Держись, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его слова слышала только она. — Ещё немного. Мы уже почти у цели.

Но силы окончательно покинули её. Ноги подкосились, и если бы не хватка Сергея, Виктория рухнула бы на холодный пол каморки. Вместо этого он подхватил её на руки — легко, будто она весила не больше шёлкового плаща, и шагнул вперёд, к распахнутой двери.

Коридор встретил их полумраком и тишиной, которая тут же разбилась о гул бала. Стоило им выйти к широким дверям, ведущим в зал, музыка оборвалась на полуноте, словно кто‑то резко дёрнул за невидимую струну. Танцующие пары замерли, хрустальные подвески на люстрах ещё тихонько позвякивали, будто не веря в то, что видят.

В зале повисла оглушительная тишина — та самая, что бывает перед бурей. И в этот миг все взгляды обратились к ним: к Сергею, чьё лицо было мрачным, как грозовая туча, и к Виктории, чья голова безвольно склонилась к его плечу, а тёмно‑сапфировое платье, некогда изящное, теперь выглядело как свидетельство битвы. Кровь на щеке, ссадина, помятые складки ткани — всё это было слишком явным, слишком беспощадным.

Кто‑то из дам тихо вскрикнул, и этот звук, как искра, поджёг зал. Шёпот прокатился волной, нарастая, превращаясь в гул, в возмущённые голоса, в крики:

— Что случилось?!

— Принцесса ранена!

— Кто посмел?!

Сергей не остановился ни на мгновение. Он шёл прямо, сквозь расступающуюся толпу, не сводя взгляда с возвышения, где сидели король и королева — родители Виктории. В его движениях не было спешки, но была стальная неотвратимость: он нёс принцессу туда, где она должна быть защищена, и никто не смел встать у него на пути.

Эдуард появился будто из ниоткуда — он выскользнул из боковой двери, лицо его было на удивление спокойным, почти безмятежным, будто он заранее подготовил эту маску. Он поднял руку, призывая к тишине, и в зале постепенно стихли голоса.

— Спокойствие, прошу вас, — произнёс он мягким, почти заботливым тоном, который звучал особенно фальшиво на фоне происходящего. — Несчастье, увы, постигло нашу дорогую принцессу. Она, видимо, оступилась в коридоре, потеряла равновесие…

— Лжёшь! — голос Сергея прозвучал резко, как удар хлыста, перекрывая даже шёпот толпы. Он остановился прямо перед возвышением, не опуская Виктории, и посмотрел Эдуарду прямо в глаза. — Ты знаешь, что случилось. Ты приказал. Ты ударил её. И не смей теперь прятать правду за красивыми словами.

Толпа снова зашумела, на этот раз с другой интонацией — в голосах слышалось не просто любопытство, а гнев, возмущение, негодование. Кто‑то выкрикнул:

— Это правда?! Принцесса пострадала по воле короля?!

Эдуард на секунду замер, и в этой заминке проскользнула настоящая эмоция — не спокойствие, а холодная ярость, которую он тут же подавил. Он слегка приподнял бровь, будто удивляясь дерзости Сергея, и произнёс:

— Главнокомандующий, ты забываешься. Здесь не поле боя, и твои эмоции неуместны. Принцесса, несомненно, нуждается в помощи, и мы немедленно позаботимся о ней. Но не стоит сеять смуту беспочвенными обвинениями.

— Беспочвенными?! — Сергей сделал шаг вперёд, и даже стражники, стоявшие у трона, невольно подались назад. — У неё на лице следы ударов. Её силой увели из зала. И ты хочешь сказать, что это случайность?

Король Элеонора, до этого сидевший неподвижно, будто окаменевший, наконец подал голос. Его лицо было бледным, а в глазах читалась боль, смешанная с гневом.

— Довольно, — произнёс он тихо, но так, что в зале снова стало тихо. — Положи принцессу на скамью у стены. Пусть лекарь осмотрит её немедленно.

Сергей кивнул и бережно опустил Викторию на мягкую скамью, укрытую бархатом. Она слабо вздохнула, ресницы дрогнули, но глаза оставались закрытыми. К ней тут же склонился лекарь, доставая из сумки бинт и пузырёк с прозрачной жидкостью.

Королева тихо всхлипнула и хотела было броситься к дочери, но король удержал её за руку, пока не посмотрел прямо на Эдуарда.

— Ты скажешь нам правду, — произнёс король, и в его голосе не было ни крика, ни истерики — только ледяная твёрдость, которая пугала куда сильнее любых угроз. — Здесь, сейчас, перед всем двором. Что произошло с моей дочерью?

Эдуард чуть прищурился, будто оценивая ситуацию, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка — та самая, от которой у Виктории когда‑то пробегал холодок по спине.

— Я лишь пытался напомнить принцессе о подобающем поведении, — произнёс он спокойно, будто речь шла о незначительной оплошности. — Она позволила себе дерзость, и я счёл нужным… скорректировать её манеры. Но, разумеется, я не желал ей вреда.

— Скорректировать манеры?! — королева наконец вырвалась из хватки мужа и подошла к скамье, склоняясь над дочерью. Слезы катились по её щекам, но в голосе звенела сталь. — Ты избил мою дочь! Мою принцессу! И называешь это «корректировкой»?!

Зал снова взорвался голосами. Теперь уже не было сомнений: люди видели, слышали, понимали. Эдуард стоял посреди этого хаоса, и впервые его безупречная уверенность дала трещину. Он огляделся, будто ища поддержки, но даже его свита держалась в стороне, не решаясь подойти ближе.

Король медленно поднялся с трона. Его фигура, обычно величественная, сегодня казалась особенно грозной.

— Эдуард, — произнёс он, и каждое слово падало, как тяжёлый камень. — Ты пришёл в мой дом как гость и союзник. Но сегодня ты пересёк черту, которую нельзя пересекать. Ты поднял руку на мою дочь, на принцессу Элеонора. И за это придётся ответить.

Он сделал паузу, оглядывая зал, и голос его стал громче, обращённый ко всем присутствующим:

— Пусть каждый запомнит этот вечер. Пусть каждый знает: в Элеонора нет места насилию над теми, кто слабее. И пусть никто не думает, что можно прятать зло за титулами и властью.

Сергей стоял рядом со скамьёй, не сводя глаз с Виктории. Лекарь уже промывал ссадину, накладывая чистую повязку, и принцесса тихо вздохнула, будто чувствуя, что теперь она в безопасности. Её пальцы слабо шевельнулись, и он осторожно накрыл их своей ладонью.

— Я здесь, — тихо сказал он, наклоняясь к ней. — Ты не одна. И никто больше не посмеет тебя тронуть.

Виктория чуть приоткрыла глаза, посмотрела на него, потом на родителей, на толпу, которая теперь смотрела на неё не с любопытством, а с сочувствием и гневом в защиту её чести. В её взгляде мелькнуло что‑то новое — не только боль, но и решимость отомстить.