Глава 2 (бета).

Однажды мы всей семьёй летели на граве. Не помню уж, откуда возвращались - вроде с какого-то праздника, и настроение у всех было слегка приподнятое, лёгкое, как тот розовый закатный воздух, что струился за окном. Мы с Санькой сидели на заднем сиденье, папа с мамой - на переднем. Папа вёл грав, мама дремала, уронив голову на стекло и чуть вздрагивая при каждом повороте, а моя сестрёнка, прижавшись носом к оконному стеклу, показывала пальцем какие-то мелочи внизу - то ли крыши, то ли деревья, то ли просто пятна света на земле - и лопотала без остановок.

Тогда Санька была ещё совсем маленькой и только-только училась говорить. Её словарь состоял, кажется, из десятка слов, но произносились они с таким азартом и такой непоколебимой уверенностью, словно она излагала теорию мироздания. Я развлекалась тем, что пыталась разобрать, что именно Санька мне хочет сказать, - переводила с её собственного, никому, кроме неё самой, не понятного языка на нормальный русский. Надо сказать, у меня это получалось довольно плохо: Санька каждый раз придумывала слова заново, и то, что вчера означало "собачка", сегодня могло означать "облако", а послезавтра - "я хочу пить".

Поездка уже подходила к концу. Внизу проплывали знакомые кварталы нашего района, тёплые огни в окнах домов загорались один за другим, как рассыпанные по тёмному бархату искры. Я уже начала собираться - поправила куртку, подтянула к себе рюкзачок, - когда Санька вдруг завизжала.

Не просто вскрикнула - завизжала так пронзительно, так восторженно, что я встрепенулась всем телом, а мама мгновенно проснулась и резко оглянулась на нас, ещё не понимая, что случилось, но уже готовая к худшему.

Сначала я подумала, что малышка чего-то испугалась - так бывало: мелькнёт за окном что-то тёмное, стремительное, непонятное, и Санька тут же вжимается в меня и хватается ручонками за мой рукав. Но потом, разглядев её лицо - сияющие, расширенные до предела глаза, рот, растянутый в беззвучном "о", румяные щёки, - я поняла: она не испугалась, она была вне себя от восторга.

Тут же стало ясно, что именно вызвало этот всплеск.

Около Санькиного окна порхал крохотный воробей. Растрёпанная, донельзя взъерошенная птичка - серо-бурая, невзрачная, с крылышками размером не больше ладони - сумела синхронизировать свою скорость со скоростью грава так, что нам казалось, будто она зависла на одном месте. И она, и наш грав мчались с приличной скоростью - а между ними образовалась эта странная, невозможная тишина, это хрупкое равновесие, словно птица и машина заключили перемирие и решили лететь рядом, просто потому что так было красиво.

Воробей был так близко, что я видела каждую пушинку на его боках, каждый пестрящий кончик крыла. Он бил крылышками часто-часто, мелко, как машинка, - и при этом ухитрялся держаться на одном уровне с окном, то чуть поднимаясь, то чуть опускаясь, словно качался на невидимой волне. Санечка тянула к нему пальцы, прижимала ладошку к стеклу и без умолку лопотала что-то восторженное - я не разбирала ни слова, но по интонации поняла: она считала его своим. Своим воробьём. Своим другом, который прилетел специально для неё.

Мы долго, улыбаясь, следили за воробьём. Даже мама, окончательно проснувшись, привалилась к Санькиному окну и стала тихонько подталкивать сестрёнку: "Смотри, смотри, какой хороший". Папа выглянул из-за маминого плеча - на секунду, коротко, - и его губы дрогнули в усмешке, не улыбке ещё, а именно усмешке, словно он подумал что-то про себя, но не стал говорить вслух.

Всё закончилось неожиданно.

Внезапный порыв ветра - резкий, злой, словно кто-то невидимый махнул рукой - толкнул воробья под пол кабины, туда, где сочно и басовито гудел генератор антигравитационного поля. Гул этот мы обычно не замечали - он был фоном, как тиканье часов, как шум крови в ушах, - но в то мгновение я его услышала и поняла, что сейчас произойдёт.

Только что это было живое существо - маленькое, тёплое, нелепое, - которое летало, искало себе пищу, воспитывало своих птенцов, ворчало на котов, дралось с соседями за крошку, спало, свернувшись в клубок под карнизом, жило своей непонятной и загадочной воробьиной жизнью. Но прошло всего мгновение - и горсточка перьев фейверком разлетелась в разные стороны, а на нижнем ободке окна, прямо у Санькиного локтя, повисла густая тёмно-багровая капля.

Капля была маленькая., меньше, чем я ожидала, но она была такой густой, такой насыщенно-красной, что казалась почти чёрной, и медленно, мучительно медленно тянулась по стеклу вниз, оставляя за собой тонкий багровый след.

Санька изумлённо захлопала ресницами, посмотрела на меня - не с испугом, а недоумением, - и снова повернулась к окну, словно ожидая, что воробей вот-вот вернётся. Она не поняла, что произошло, зато это поняли мы все.

Наступила неловкая пауза. Папа с каменным лицом делал вид, что полностью поглощён управлением, а побледневшая мама уставилась куда-то себе под ноги.

Санька примолкла, почувствовав, что что-то не так, - дети всегда чувствуют, даже когда не понимают, - и только тихонько сопела, водя пальцем по стеклу.

Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Минута. А мы всё молчали. Грав летел, внизу мелькали деревья, гудел генератор - всё было как минуту назад, только без воробья, и от этого "без" становилось вдруг очень просторно и очень пусто.

- Иногда такое бывает, - наконец тихо сказал папа. Он произнёс это негромко, без поворота головы, словно обращался не к нам, а к самому себе. - Инженеры кучу всякой аппаратуры на гравы ставят, недавно какие-то суперновые ультразвуковые отпугиватели птиц в очередной раз изобрели, но всё равно…

Мои родители обменялись виноватыми взглядами.

Все уверены, что у меня лёгкий и жизнерадостный характер, и со стороны я частенько кажусь особой легкомысленной и даже не очень умной. Но кто бы знал, чего мне стоит такая лёгкость! Мне часто приходится лгать, в упор не замечать самых очевидных вещей, многие моменты, на которые стоило бы обратить серьёзное внимание, просто переводить в шутку, и слишком, слишком, слишком многое забывать. И всё это лишь для того, чтобы сохранить мир и спокойствие у близких мне людей.

При всём при этом не могу назвать себя альтруистом. Точнее, я альтруист, но только потому, что слишком эмпатична, а эмпатия - это врождённое свойство характера, всё равно что темперамент или когнитивные склонности. Скорость реакций, порог чувствительности, устойчивость к стрессу, экстраверсия или интроверсия — всё это чистая нейрофизиология и во многом задаётся генетикой и структурой нервной системы. Человек не может захотеть стать экстравертом, если он интроверт, — может лишь научиться вести себя экстравертно, но это будет стоить ему энергии. Точно так же человек с высоким уровнем импульсивности не хочет вспыхивать — он вспыхивает, и только потом, если хватит рефлексии, может осознать и попытаться это скомпенсировать. Взять хотя бы Саньку — она же не хотела визжать, когда увидела воробья, она просто завизжала.

Так что как ни крути, а моей заслуги в том, что я слишком эмпатична, нет. Ну, я просто так получилось, что я физически не могу чувствовать себя хорошо, когда кому-то рядом плохо. Это не воля, это природа.

Что же касается той истории с воробьём, то ситуацию нужно было как-то спасать. Папа с мамой уже взрослые, вряд ли у них может испортиться что-нибудь, кроме настроения, а вот с Сашкой всё было гораздо сложнее. Это только кажется, что дети всё забывают, всего пара минут - и вот малыш снова лепечет о чём-то своём, напрочь забыв о том, что с ним только что произошло. На самом деле, вполне может получится так, что через десяток-другой лет обходительный человек в белом халате три раза в неделю будет укладывать Саньку… хотя нет, тогда она будет уже Александра Вадимовна - на кушетку и задавать множество витиеватых вопросов, пытаясь докопаться до причин её нынешнего непростого душевного состояния. И не за самые маленькие, кстати сказать, деньги.

Короче, Саньку нужно было выручать здесь и сейчас - приобретать психологические травмы в таком нежном возрасте - это было как-то неправильно, особенно если есть возможность купировать это в зародыше.

Я не особенно разбираюсь в психологии, но точно знаю, что любая сильная эмоция перебивается другой более сильной.

Я обняла Саньку за плечи, притянула к себе и громко сказала:

- А я, между прочим, почти испугалась.

Три пары глаз уставились на меня, даже папа оторвал взгляд от дороги .

- Чего? - Спросила мама, и в её голосе впервые за минуту проступило что-то живое.

-Ну, я же подумала: сейчас эта птичка влетит прямо в окно. Прямо к нам. Вот сюда, в кабину. Сядет Саньке на голову и, упрёт крылышки в бока,  выставит вперёд пузечко и начнёт чирикать: "Вот, мол, я какой, догнал вас!"  - Я даже попыталась изобразить эту горделивую позу. Все бы засмеялись, а Сашка бы разревелась и нам всю дорогу пришлось бы её успокаивать.

- Почему? - Не поняла моя сестрёнка. - Я бы не разлевелась!

- Ещё как разревелась бы! - Уверила я её. - Она же у тебя на голове сидела бы, и ты бы её не увидела. Тебя бы ведь это расстроило бы?

Санька соображала долго, с пол-минуты, потом неуверенно хихикнула. Совсем тихонько, но хихикнула.

Я повысила градус абсурда:

- А потом бы это  воробей уселся бы на руль и принялся бы командовать: "Направо! Налево!" Папе бы это не понравилось, он бы захотел его согнать, а воробей бы вцепился бы коготками ему в нос и начал бы ругаться нехорошими словами. Папа  выпустил бы руль, грав начал бы петлять в воздухе... В общем, всё было бы совсем плохо. А зачем нам такой бардак? Нам такой бардак не нужен! Так что очень хорошо, что воробышек улетел.

Теперь уже смеялись все, а Санечка заливалась смехом, словно колокольчик.

- Улетел? - Вдруг засомневалась она и даже подняла пальчик, чтобы показать тёмную каплю на стекле, но кровь уже сдуло потоками воздуха и пальчик остался висеть в воздухе.

- Улетел! - Уверила я её. - А сейчас он собрал вокруг себя остальных воробьёв, и хвастается перед ними: "Я сейчас обогнал большую железную птицу!" А воробьи, открыв клювики слушают его и завидуют.

Отсмеявшись, Санька прижалась лбом к стеклу и стала выискивать себе новых летающих друзей, а папа молча показал мне большой палец: он понял, зачем я устроила этот театр абсурда.

Я вспомнила этот эпизод лишь потому, что после ухода папиного сослуживца за столом установилась точно такая же гнетущая атмосфера.

И опять мне нужно было спасать ситуацию.

- Припёрся к нам в гости на тихий и уютный семейный ужин едва знакомый мужик, которого папа кое-как смог вспомнить, - преувеличенно бодрым голосом заговорила я, - поболтал с нами, устроил мне форменный допрос, чуть не поссорился с нами, сожрал половину торта - и ушёл. Если бы его не было, его нужно было бы придумать, а то как-то слишком скучно у нас всё шло. Правда тортика жалко, но что делать, за все зрелища приходится платить.

- “Зрелища”! - Эхом откликнулась мама, бросив неодобрительный взгляд на пустую тарелку с крошками торта, оставшуюся после гостя.

- Хоть какое-то развлечение, - пожала я плечами. - Вечер перестал быть томным.

Папа хмыкнул, и я почувствовала, что он, как и в тот раз, был готов показать мне большой палец, но не стал этого делать, чтобы не вызвать у мамы лишние вопросы.

Трапеза продолжилась в прежнем режиме. Про Белова мы дружно решили молчать и за весь оставшийся вечер больше не сказали о нём ни одного слова.

Всё, что можно, мы уже скушали. Тарелки были отодвинуты, салатницы пусты, от громадного торта остались лишь крошки. Ужин как таковой давно завершился, но никто не торопился вставать. Мы сидели и болтали просто так, ни о чём, как всегда болтают, когда еды больше нет, а вечер ещё не кончился, всем тепло и лениво, а разговор течёт сам собой.

Санька жалась ко мне, тыкалась лбом мне в плечо, заглядывала в лицо и всё просилась поехать со мной в школу. Глаза у неё были серьёзные, почти умоляющие, как будто она понимала, что сейчас - самый важный момент, что если сейчас не уговорить, то потом будет уже поздно.

- Сашенька, в этом году я поеду туда одна, а на следующий год возьму тебя с собой. Договорились?

Санька подумала и кивнула, а потом даже заулыбалась, засунув палец себе в рот.

Я отвела глаза - мне было неловко её обманывать. С другой стороны, это было проще, чем объяснять, почему это абсолютно невозможно, что школа для суперов не принимает обычных детей, тем более тех, которые только-только научились говорить. А на следующий год сестрёнка, вполне возможно, подрастёт и поймёт всё сама. Или забудет про моё обещание. Дети забывают всё быстро - это, наверное, единственное, чему я им по-доброму завидую.

Время было уже почти одиннадцать, когда мама зевнула, прикрыв рот ладонью, и сказала: "Ну всё, хватит на сегодня", и этим она завершила вечер.

Я тут же подхватила Саньку на руки и потащила в спальню. Та уже спала на ходу, клевала носом (причём в самом прямом смысле этого слова), глаза были совершенно остекленевшими, но, оказавшись в постели она всё ещё упрямилась и не хотела засыпать, пока я её не погладила по макушке и не сказала: "Всё, маленькая, пора спать".

В гостиной благоухали розы - тот самый букет, который принёс наш странный гость. К этому часу цветы распустились ещё шире, и аромат стал таким тяжёлым, таким густым, что от него начинала кружиться голова. Воздух в комнате словно налился бархатом, стал вязким, тёплым и почти осязаемым.

Я стибрила из букета один цветочек - выбрала самый маленький, самый скромный, с полураскрытым бутоном, на цыпочках, прокралась обратно в Санькину спальню. Дверь скрипнула - я замерла, прислушалась - но в квартире стояла та особенная тишина, какая бывает только ночью, когда все спят и даже холодильник на кухне притих, и только где-то за стеной ровно и мерно посапывает папа.

Сестрёнка спала. Разметалась, как всегда, - одна нога вылезла из-под одеяла, рука закинута за голову, рот приоткрыт, и на щеке - след от подушки, красный, глубокий, словно кто-то провёл пальцем. Переполненная впечатлениями этого длинного, непростого вечера - гость, разговоры, торт, - она уснула мгновенно и теперь спала так крепко, как умеют только маленькие дети.

Я сунула цветок в щель на стене, как раз над её кроваткой, - туда, где обои чуть расходились, образуя тонкую, еле заметную трещину. Цветок держался неловко, стебельком вверх, бутоном вниз, и казалось, что вот-вот упадёт, но я поправила его, подкрутила, и он застыл - нелепый и трогательный, словно маленький флаг на крошечной крепости.

Мне представилось, как обрадуется сестрёнка, когда проснётся от такого шикарного запаха. Она потянет носом воздух, откроет глаза, увидит розовый бутон прямо над собой - и улыбнётся, ещё не понимая, откуда он взялся, но уже зная, что это - подарок, что это - для неё. Цветы она всегда любила. Могла остановиться на улице возле какого-нибудь чахлого клумбового кустика и простоять минут пять, разглядывая каждый лепесток с такой сосредоточенной серьёзностью, словно изучала картину в музее. Однажды она попыталась сорвать одуванчик и так расплакалась, когда он рассыпался жёлтыми крошками у неё в ладони, что мне пришлось обещать ей, что я склею его обратно. Конечно, я не склеила, но на следующий день она уже забыла и бегала по двору с новым одуванчиком, который держала так осторожно, словно это был хрустальный.

Я подоткнула Саньке одеяло - аккуратно, стараясь не разбудить, заправила уголок под матрас, поправила выбившуюся ногу, чмокнула её в кончик носа - тёплый, чуть прохладный, пахнущий чем-то детским, молочным и беззащитным, про себя пожелала ей спокойной ночи и только после этого пошла к себе, осторожно притворив за собой дверь.

Только я успела раздеться и нырнуть под одеяло, в дверь тихонько постучали. Я не успела ничего ответить - в открывшемся проёме появилась фигура папы. Он довольно крупный, и, чтобы пройти в мою спальню, ему пришлось немного пригнуться.

- Заходи! - Запоздало сказала я.

- Да я уже вроде как…, - смутился папа.

Он присел на краешек кровати. В темноте мы нашли руки друг друга. Папа сжал мою ладонь.

- Всё в порядке, Настёнка?

- Угу.

- Прости, пожалуйста, я не знал, что всё так выйдет. Да и не мог я его выгнать, он повода для этого никакого не давал.

Я сразу поняла, о чём, точнее, о ком идёт речь.

- Это сначала, - хмыкнула я. - А потом выгонять его стало уже поздно. Да и для Саньки это был бы не самый хороший пример обращения с гостями. Так ведь?

Вместо того, чтобы развеселиться, папа наоборот остался серьёзен.

- Настёна!

- Да?

- Хочу тебя кое-что спросить.

Такая официальность мне не очень понравилась.

- Спрашивай.

- Что тебе сказал Белов в прихожей, перед тем, как ушёл?

Я не смогла сдержать вздоха разочарования:

- Пап, зачем нам обманывать друг друга, тем более сейчас, когда мама нас не слышит? Ты прекрасно знаешь, что это не Белов. И ни в какой учебке вместе с тобой он не был. И вообще сегодня ты увидел его в первый раз в жизни.

Папа отвернулся, чтобы я не видела его лица, и я могла только догадываться, какие эмоции его обуревают. Когда же он опять взглянул на меня, по его губам скользила улыбка.

Подобной реакции я от него ожидала меньше всего. В ответ на мой недоумённый взгляд, папа улыбнулся ещё шире.

- Когда мы Саньке покупаем новую куклу, - объяснил он, - первые несколько дней она вообще с ней не расстаётся: гуляет с ней, спит, носит в детский сад, никому не даёт до неё даже дотронутся.

- При чём тут я?

- Ты только не обижайся, малышка, но ведёшь себя точно так же. Когда тебя после экзамена назвали аналитиком, ты начала носиться со своим новым талантом, словно Сашка с новой куклой, изображать из себя этакого Шерлока Холмса в юбке: постоянно строишь какие-то странные выводы, которые основываются на неполных или не правильных фактах. Это не очень логично, согласись?

- Папа, в прихожей он мне сам обо всём рассказал!

Папина улыбка растаяла, словно ложка мороженного в горячем какао

- Что он тебе сказал? - Повторил папа вопрос, с которого начался наш разговор.

Я всегда была папиной дочкой, и, если от мамы я могла что-то скрывать, лишь для того, чтобы не портить ей настроение, то папе я всегда рассказывала всё без утайки и была с ним предельно откровенна.

Так случилось и на этот раз. Я пересказала всё, что происходило в прихожей, в том числе про саморазоблачение Белова.

Папа слушал, не перебивая, и с каждой секундой мрачнел всё больше. Наконец он сухо осведомился:

- Это всё?

Я кивнула.

Папа опустил глаза в пол.

- Ты не представляешь, как мне не хочется отпускать тебя в эту проклятую школу! - Наконец тихо сказал он. - Ты ещё даже из дома не уехала, а вокруг тебя уже начались какие-то интриги.

- Да какие это интриги! - Отмахнулась я. - Так, смех один. Уровень утренника в старшей группе детского сада, ни на что больше такие интриги не тянут.

- По твоему этот тип просто так в гости к нам приехал?! - Зло отозвался папа. - То, как он тебя провоцировал, все его вопросы про Навигаторов - это нисколько, как по мне, не смешно! И странно, что ты таких простых вещей не понимаешь!

- Папа, успокойся. Я знаю, кто он такой. Я знаю, зачем он приехал. Я знаю, кто его послал. Я знаю, что ему от меня было нужно. Я вообще всё про него знаю.

Папа оторопел:

- Ты раньше его встречала?

- Нет.

- Тогда откуда?

- Ты в самом деле ничего не понял?

Папа задумался, потом с усилием мотнул головой.

Я мысленно вздохнула.

- В детективах является плохим тоном заставлять читателя делать выводы на основании не известных ему фактов. Всё, что нужно, ты уже знаешь. Я на всякий случай просто напомню тебе кое-что. Кто у нас главный человек, и не только на Земле, но и вообще во всей нашей Федерации?

- Сенатор! - Быстро ответил папа.

- Правильно. А у Германа Геннадьевича есть единственная и горячо любимая дочка, которая родилась через сто семьдесят дней после меня, но - что важно - в том же самом году и - что ещё важнее - она тоже супер.

Папа соображал довольно туго, могу это извинить лишь тем, что дело происходило глубоким вечером, после довольно насыщенного дня, поэтому следующий вопрос он задал минуты через две, тщательно подбирая каждое слово.

- Думаешь, она может оказаться в одном классе с тобой?

- Уверена в этом. Сам подумай: даже если Полина Германовна гениальный биолог, математик, химик (в чём я сомневаюсь, кстати сказать, иначе бы об этом трубили на каждом углу), её статус не позволит ей учиться в любой другой школе, кроме самой лучшей. А самый высокий рейтинг среди всех школ как раз у школы Навигаторов, в которую поступила я.

Папа недоверчиво разглядывал меня, в полутьме поблёскивали его глаза.

- А теперь промоделируй ситуацию, - продолжила я. - За день до того, как мне нужно ехать в школу, приезжает какой-то человек, который притворяется твоим знакомым, но которого ты абсолютно не знаешь. Зато он знает о тебе всё - вспомни тот случай в кафе, о котором он рассказал. Ты не особенно удивился, когда об этом услышал, значит всё, что он говорил, происходило на самом деле. А об этом согласись, даже в самом закрытом досье прочитать нельзя. Что из этого следует?

- Что из этого следует? - Эхом отозвался папа.

- Из этого следует, что у него достаточно полномочий, чтобы отыскать всех твоих бывших однокашников и провести среди них опрос.

- Я до сих пор не понимаю, кто он такой! - Раздражённо сказал папа. - И что ему от тебя было нужно!

- Его послал кто-то из спецслужбы, отвечающей за безопасность Сенатора и его семьи. А то и сам Сенатор, которому крайне интересно, рядом с кем будет учиться его доченька.

- Если всё так, то зачем он задавал вопросы про политику?

- Для поддержания беседы. Самый главный вопрос, ради которого он, собственно говоря, и приехал он задал после того, как понял, что его того и гляди отсюда выпрут.

- И что же это был за вопрос?

- Про вагонетку. Ему нужно было узнать, смогу ли я пожертвовать человеком, с которым у меня близкие отношения. Это была настолько стандартная задача, что отвечать на него - себя не уважать. Белов особенно на этом и не настаивал. Он немного модифицировал задачу: один взрослый против одного ребёнка. Я не задумываясь ответила так, как ответил бы любой супер - с практической точки зрения жизнь взрослого гораздо важнее жизни ребёнка, потому что он уже - полезный член общества, а для воспитания ребёнка нужно затратить много ресурсов. Следующая модификация задачи была личной: "А если бы на месте ребёнка был кто-нибудь хорошо знакомый тебе? Ну, допустим даже, твоя сестра?". И вот тут я сломалась. Рациональный ответ: "Спасу взрослого" был для меня неприемлем, когда речь шла о Санечке. Иррациональный ответ: "Спасу сестру" противоречил моему собственному принципу, не люблю обманывать людей без крайней необходимости. Я не смогла ответить на этот вопрос, и, как мне кажется, сдала экзамен. Белову нужно было именно отсутствие ответа. Если бы я сказала "спасу сестру, а взрослого нет" - я эмоционально предсказуема, но потенциально опасна, потому что ставлю личные связи выше рациональности, а значит, в кризисной ситуации меня нельзя будет просчитать. Если бы я сказала "спасу взрослого, потому что так рациональнее" — я холодна и потенциально способна пожертвовать близким человеком ради "общего блага". Оба ответа были плохие. То, что я ушла от ответа означало, что я не могу пожертвовать тем, к кому привязана, не способна быть холодной, когда речь о близких. Это было правильно. Я молодец.

Какое-то время я ожидала, что папа хоть как-нибудь отреагирует, если не похвалит меня за ум и сообразительность, то хотя бы одобрительно кивнёт. Но он сидел суровый и неподвижный, словно сфинкс.

Так ине дождавшись никакой реакции, я продолжила:

- Мне кажется, я была не первой в списке тех, кого нужно было объехать. Почти уверена, что так называемый Белов совершил целый вояж и объехал многих, кто окажется рядом с дочерью Сенатора, если вообще не всех. И не далее чем сегодня ночью отчёт будет предоставлен Герману Геннадьевичу. А завтра утром он подойдёт к Полине Германовне и как бы между прочим посоветует присмотреться к Бахмуровой Анастасии Вадимовне, подружиться с ней и, при возможности, как-нибудь приблизить её к себе, ибо ему кажется, что она - хорошая девочка.

Папа с удовольствием расхохотался - он был уверен, что я шучу. Это было не то, что я ожидала, и я обижено засопела.

Впрочем, папа тут же стал серьёзным.

- Я боюсь тебя отпускать в школу, - вздохнув, признался он. - Очень боюсь.

- Пап, успокойся. Что там может со мной случится? Я не первая, кто уезжает туда. Ребята уже десять лет там учатся - с ними же всё в порядке.

- Я не об этом. Слишком уж ты мягкая и домашняя, Настёнка. Обидеть тебя ничего не стоит. Уж кому как не мне это знать.

- Мягкая? - Удивилась я. – Плохо ты меня знаешь, папуля. В школе я никому спуску не давала. Да и этот самый Белов, пообщавшись со мной четверть часа, начал меня по имени-отчеству называть, а это что-то да значит.

- Это значит, что он, как минимум, не дурак. С одной стороны, конечно, впечатляет, как быстро он тебя просчитал. С другой стороны, если уж он такой профессионал, каким ты его считаешь, сомневаюсь, что перед тем, как сюда прийти, он не изучил, что думает о тебе твой школьный психолог.

Папа откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и по памяти процитировал:

- “Анастасия Вадимовна прикладывает много усилий для поддержания позитивной психологической атмосферы в своём коллективе, зачастую жертвуя личными амбициями. Умело разрешает любые конфликты вербальным путём. Всегда помогает товарищам, не руководствуясь при этом собственной выгодой…”. Мне продолжать?

Я вспыхнула:

- Ты читал мою психологическую характеристику из школы?! Это нечестно!

- Почему же? Во-первых, я твой ближайший родственник, во-вторых, тебе ещё нет пятнадцати, и я, как опекун несовершеннолетнего, имею право просматривать всю информацию о тебе. В-третьих…

- Ладно, психолог - это понятно. А что про меня Дикобразовна понаписала?!

- Твоя классная руководительница, как бы плохо ты к ней ни относилась, оставила о тебе самые лучшие характеристики. Если бы ты осталась без родителей, тебя без всяких раздумий забрала бы любая семейная пара.

Папа никогда не умел шутить смешно.

- Если моя характеристика такая хорошая, как ты говоришь, тогда что не так?

- Боюсь я, котёнок, что твои будущие одноклассники сядут тебе на шею и будут тобой помыкать, а ты будешь это воспринимать как должное и потворствовать этому.

- Ты меня недооцениваешь!

- Это ты, Настёнка, недооцениваешь тех людей, рядом с которыми тебе придётся учиться. Ты лично знаешь много суперов?

Я мотнула головой:

- Среди моих друзей таких нет, и ты прекрасно это знаешь. В Сети, правда, кое с кем общалась, но это так, поверхностно.

- Вот. А мне время от времени приходится встречаться с ВАШИМИ.

Он сказал «вашими» так, словно выругался. Я поморщилась:

- По работе?

- И по работе, и так, дети приятелей. Так что можешь мне поверить, суперы - это большей частью довольно мерзкие существа. В основном из-за того, что слишком много о себе воображают. И это - учти - обычные суперы, которые будут обучаться в школах для биологов, лингвистов, физиков и прочей учёной братии. А если учесть, что в твоей школе будут учиться ребята, которым пророчат карьеру управленцев высшего звена, даже представить не могу, что там тебя ждёт. Думаю, здесь Белов был прав.

- Я ведь тоже буду учиться там, – напомнила я. - Ты тоже считаешь меня мерзкой?

Папа досадливо мотнул головой:

- Ты сама знаешь, что нет. Именно поэтому у меня возник закономерный вопрос, почему тебя отправили именно в эту школу.

- Я тоже не могу понять, как туда попала, - призналась я. - Мне кажется, произошла какая-то ошибка.

- А я, вопреки всему, надеюсь, что нет. - В полоске света, пробивающейся через дверь, я сумела разглядеть, как папа усмехнулся. - Как твой отец я всё-таки лелею слабенькую надежду, что какие-нибудь таланты руководителя в тебе проснутся. Всё-таки полезно иметь дочу-начальника.

Я фыркнула:

- Мне даже Санькой трудно управлять, не то что кем-то ещё. Всегда была уверена, что проще всё сделать самой, чем кого-то заставлять что-то делать.

- Ну, для умного начальника уметь заставлять - это не главное качество, а вот убеждать - это пилотаж высшего уровня; когда человек что-то делает не потому, что его к этому принудили, а потому, что он сам уверен, что так нужно поступать.

- Наверное, там нас будут учить именно этому.

- Кстати, об учителях, - сказал папа. - В твоей бывшей школе у тебя не складывались отношения с преподавателями…

- Пап, они тупые! - Взвилась я. - И знают куда меньше меня!

- Может быть. - Папа уложил меня обратно в постель, укутал в одеяло и продолжил. - Вот тебе мой совет: когда ты окажешься в новой школе, думаю, какими бы не были твои новые учителя, с ними лучше не конфликтовать. Здесь Белов тоже был прав: это - самая лучшая линия поведения.

Я тоже не стала кривить душой:

- Это как получится.

- Сомневаюсь, что они будут глупыми. Всё-таки обучать суперов - это задачка ещё та. Тем более, будущих начальников. Даже не могу себе представить этих супергероев от педагогики, которые согласились учить таких, как ты. Тут и с обычными детьми частенько возникают проблемы, а когда в классе одни суперы у каждого из которого амбиции к власти и свои тараканы в голове, причём тараканы немалые, если уж они претендуют на учёбу в школе Навигаторов…

Я хихикнула:

- То на их фоне, согласись, папуля, я - это всё-таки не худший вариант.

- Зато все остальные…

Тут я промолчала.

Он подытожил:

- Ты хоть и умная девочка и сама всё понимаешь, но всё равно прислушайся, что тебе говорил этот человек: веди себя в школе поаккуратнее. Не ссорься с учителями, тщательно выбирай, с кем нужно дружить, а от кого лучше держаться подальше. Всё-таки рядом с тобой будут учиться ребята, интеллект у которых такой же большой, как у тебя. Но, если всё-таки они тебя чем-то не устроят, - голос папы стал проникновенным, - Настёна, милая моя девочка, не стоит нарываться на проблемы. Очень многое в твоей жизни будет зависеть именно от результатов обучения в этой школе. Если здесь мы с мамой хоть как-то за тобой присматривали, там ты будешь абсолютно одна.

Я приподнялась на локте:

- Пап, неужели ты думаешь, я совсем глупая? Это в старой школе я могла шалить, сколько угодно, а в новой мне нужно будет строить свою будущую карьеру, и я это прекрасно осознаю… Только вот выпрут меня оттуда, - тоскливо завершила я, - как только поймут, кто я такая. Как только разберутся, что я даже младшей сестрёнкой не могу управлять, не то что кем-то ещё.

- Наверное, есть в тебе какой-то потенциал, о котором ты сама не имеешь ни малейшего понятия.

- Остаётся надеяться только на это.

Наконец папа привычно чмокнул меня в лоб и поднялся:

- Ладно, спокойной ночи. Завтра у тебя будет трудный день, тебе нужно успеть выспаться.

- Спокойной ночи.

Папа ушёл, а я принялась разглядывать смутно белеющий в темноте потолок. В голове всё не могла уместиться одна простенькая мысль: сегодня я ночую дома самый-самый последний раз, а уже завтра для меня начнётся совсем новая жизнь.

И как там оно будет, в новой школе?

В доме давным-давно все спали, а я всё ворочалась в постели, вспоминая события последних нескольких дней.

Человеческий мозг имеет ёмкость около тысячи терабайт. Какой бы большой ни была эта величина, она конечна; я всегда это помнила и старалась никогда не забивать голову лишней информацией. Именно поэтому, хотя я сызмальства знала, что мне предстоит учиться в школе для суперов, но никогда особенно не интересовалась условиями моей будущей учёбы и откладывала всё на последний момент. Ну, школа это была, конечно, не совсем обычная, но вряд ли она могла отличаться от других школ, что там может быть интересного? Разве что правила, наверное, там должны быть строже, чем в простых школах, всё-таки там суперы обучаются, а не абы кто, а во всём остальном…

Насколько же я ошибалась!

Всё началось чуть больше месяца назад, когда из столичного отделения Навигации по образованию пришло официальное уведомление, что 26 июля сего года мне необходимо явиться в Одессу для сдачи теста. Я знала, что такой тест сдавали все суперы перед поступлением в “Школы юных талантов”, мы давно ждали это письмо, поэтому никто из моих домашних особенно не удивился. Что же касается меня, для меня оказалось довольно неприятным, что ехать нужно было уже завтра. Неужели нельзя было предупредить о тесте хотя бы за неделю-две до?

- Тебя провожу я! - Вызвался папа. - Мама пусть с Шуриком сидит, у неё и так проблем выше крыши.

Против папиного общества я не возражала.

- Главное: не мандражируй, - он хлопнул меня по плечу. - На этом тесте всего-навсего определится специализация школы, в которой ты будешь учиться.

- Чего там определять, - грустно вздохнула я. - К гадалке не ходи, нужно покупать шорты, топики и сандалии. А всякие тесты - это только лишняя трата времени.

- Кроме школы точных наук в Камеруне существует ещё множество школ самых разных направлений.

Я вздохнула ещё тоскливее:

- Только вряд ли меня там ждут.

Следующий день был не самым позитивным в моей жизни. С самого начала всё не заладилось. Пока мы всей семьёй завтракали, у папы заверещал мобильник. Он вышел в соседнюю комнату чтобы поговорить, и вернулся уже через несколько секунд.

- Мне в Красноярск нужно, - сказал он. - Срочно. Так что, девчата, разбирайтесь тут без меня. Извини, Настёна!

Больше он ничего объяснять не стал и исчез уже через пару минут. Что именно произошло стало ясно, когда начался следующий выпуск новостей. В Сибири, под Красноярском, взорвали какой-то склад геологической техники, но почему-то больше всего суетились не научники, а военные Навигаторы, что наводило на всякие нехорошие подозрения.

От маминого сопровождения пришлось отбрыкиваться всеми лапками: в течение целого дня терпеть её гиперопёку было довольно сомнительным удовольствием. Маме всё одно, что супер, что не супер, что мне всё-таки не пять лет, а в два раза больше - нас с Сашкой она опекала одинаково.

До Одессы прошлось добираться довольно долго – бортовая электроника по весу пассажира сразу обнаружила, что внутри летательного аппарата - несовершеннолетний ребёнок, да ещё и в полном одиночестве, и тоже начала обо мне заботиться, но уже на свой манер. Полторы тысячи километров я летела с небольшой скоростью, на минимальной высоте, и по большой дуге огибала все районы с плохой погодой. В итоге, путь, который в идеале должен был длиться не больше трёх-четырёх часов, занял почти восемь.

В столице я появилась совершенно измотанная, причём и морально, и физически.

Но на этом проблемы не закончились.

Одесса встретила меня жутчайшим ливнем, а стоянка, на которой приземлился грав, оказалась на городских задворках, среди одноэтажных разнокалиберных домиков. Антигравитационную карантинную зону в городе по случаю дождя, само собой, никто отменять не стал, и мне с четверть часа пришлось месить грязь на улице, разыскивая колёсное такси.

Когда машину удалось отыскать, мне долго пришлось объяснять водителю, кто я такая, что Homo superius - это не совсем то же самое, что Homo sapiens, и что я имею полное право бродить по здешним улицам в полном одиночестве, без сопровождения взрослых. Странно, что есть люди, которые до сих пор этого не знают.

Затем, когда мне всё-таки удалось договориться с таксистом, тот не сделал никаких скидок на мой пол и возраст и заломил за поездку до площади Федерации такую цену, что, если бы не погода, я бы, пожалуй, добралась бы до центра города на своих двоих. Но дождь не прекращался, даже вроде бы стал сильнее, и мне ничего не оставалось, как заплатить требуемую цену.

Водитель всю дорогу молчал, я тоже не горела желанием общаться, и в салоне царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и скрипом дворников по лобовому стеклу. Я разглядывала серые улицы, спешащих куда-то людей, и пыталась собраться с мыслями. Почему в вызове не было написано, что за тест придётся сдавать? Может быть к нему нужно было как-то подготовиться, повторить какие-нибудь темы по основным школьным предметам? И о чём там вообще будут спрашивать? Я пялилась в заливаемое дождём окно и старалась внутренне подготовиться к любому развитию событий, даже к самому невероятному. Я постаралась учесть все возможные трудности, и в этом списке на предпоследнем месте значилось наступление всемирного апокалипсиса, а на последнем - то, что в роли моего персонального экзаменатора окажется наш вчерашний гость, который невозмутимо, словно наш диалог и не прерывался, продолжит задавать всякие заковыристые вопросы про вагонетки.

Но неприятные неожиданности оказались куда прозаичнее, чем в моих фантазиях. Вокруг площади Федерации оказалась ещё одна карантинная зона, теперь уже для любого вида транспорта, включая колёсный.

Мы остановились на прямоугольнике, огороженном весьма условно, оградкой, похожей на кладбищенскую. Там уже стояло множество автомобилей.

- Дальше - пешком.

Я открыла дверь и оказалась перед завесой воды, которая текла с крыши машины.

Всё, что мне оставалось - это жалобно посмотреть на водителя.

Тот протянул мне зонт, который вытащил откуда-то из-под сиденья:

- Держи!

- Ой, спасибо! - Обрадовалась я. - Сколько с меня?

Таксист промолчал.

Я выбралась из машины. Дверь за мной захлопнулась, и автомобиль тронулся с места, на прощание обдав меня тучей грязных брызг.

И вот что прикажете думать об этом типе? Мужик вроде максимально недружелюбный, даже грязью умудрился меня обдать напоследок, но ведь он же подарил мне зонтик!

Может зонтик… того… не работает?

Я нажала на кнопку и убедилась, что зонт - в полной исправности, практически новый.

Нет, никогда не пойму мотивы поведения некоторых людей!

Площадь Федерации я отыскала без особенного труда.

Если в древней Европе все дороги вели в Рим, то в Одессе все дороги, тропинки, улицы и проспекты, словно составляющие огромной паутины, сходились к центру - к площади Федерации. Если нужно было попасть именно туда, то заблудиться в этом городе было практически невозможно.

Было уже далеко за полдень, когда я, ёжась под порывами холодного ветра и закрываясь зонтом от капель дождя, которые налетали, казалось, сразу со всех сторон, побрела по улицам к площади Федерации. Хорошо, что в вызове не было указано точное время теста, только дата, иначе бы я вне всякого сомнения, обязательно всюду бы опоздала. А ещё я жалела, что со мной не поехал папа - рядом с ним в этом большом дождливом и неуютном городе было бы куда спокойнее.

Чем ближе я подходила к центру, тем больше Патрульных мне попадалось навстречу. Они не обращали на меня особенного внимания: похоже, в отличии от давешнего таксиста, они что-то читали в моих глазах и понимали, что я имею право здесь находиться. Только один парень, чуть за двадцать, со строгим, но приветливым лицом, неожиданно подошёл ко мне откуда-то сзади, тронул за плечо, и, когда я, вздрогнув, обернулась, с извиняющейся улыбкой протянул мне терминал. Я взглянула в окуляр, успев увидеть эмблему Патрульной службы. Парень проверил что-тьо на своём персональнике, кивнул, и исчез так же незаметно, как появился.

Я побрела дальше.

Серая стена периметра выросла передо мной неожиданно. Вот только что ничего не было - и вот я уже стою перед аркой, ведущей на площадь.

Арка была высока и тяжела. Когда я задрала голову, свод её казался вырезанным в единой бетонной толще, без швов и стыков. Из проёма тянуло сквозняком, ветер гудел в узком горле, низко и протяжно, будто где-то в глубине стены спрятан огромный орган. У основания виднелись следы от старых дверей: петли, анкеры, ржавые пластины - напоминание о временах, когда этот проход ещё запирался. Теперь он стоял открытым, но от этого не казался гостеприимнее: скорее, напоминал о том, что когда-то доступ сюда строго контролировался.

За аркой темнел коридор, уходивший внутрь кольца, и оттуда сквозь шум ветра временами доносился ровный гул, похожий на работу больших механизмов. В конце тоннеля виднелся свет.

Я шагнула под свод. Тень накрыла меня целиком, и на мгновение мне показалось, что я уже не на площади, а внутри самой машины города.

На стене мелькнула надпись: "Навигация - восточный контур, сектор 3". Буквы отливали тусклым металлом, будто их вынули из старых приборов. Мне эта надпись ни о чём не говорила, я пошла дальше.

В проёме было чуть холоднее, чем вокруг, и воздух там пах озоном и пылью. Звук моих шагов гулким эхом заметался по каменному проходу. То справа, то слева время от времени появлялись вертикальные ниши, где когда-то, вероятно, стояли посты охраны. Теперь там лежали только окурки да обрывки старых объявлений. Выше, на уровне груди, прямо в бетоне, были врезаны узкие панели с кнопками и разъёмами - видимо, когда-то здесь проверяли пропуска, - а над ними темнели ряды датчиков, похожие на пустые глазницы.

Всё вокруг было из тяжёлого бетона и тёмного металла - не было ни малейшего намёка на гостеприимство.

Через минуту я добралась до конца тоннеля и наконец-то оказалась в том месте, куда добиралась столько времени - на площади Федерации. Впервые в жизни я видела её не на экране компьютера, а вживую. Немудрено что сначала я всё-таки растерялась и застыла на месте, разглядывая открывшийся пейзаж.

Общим местом является факт, что площадь Федерации - это поистине сакральное место для всех землян. К своему стыду должна признаться, что до сих пор не удосужилась выяснить точное значение этого определения, хотя интуитивно я понимала, что это - что-то неприкосновенное, основополагающее и единственное в своём роде.

По поводу единственного в своём роде - это было в самую точку. Во всей обитаемой вселенной нет ничего похожего ни по масштабу, ни по грандиозности исполнения. Представьте себе идеально ровный круг диаметром восемьсот пятьдесят шесть метров. И вся эта территория без единого стыка, без единой щёлочки была замощена золотыми шестиугольными плитами. Точнее, про золотые плиты рассказывает федеральная пропаганда, рассчитанная на людей, у которых проблемы с элементарной математикой. Даже если бы плиты были золотыми только сверху, слоем в миллиметр, то на пятисот семьдесят тысяч квадратных метров пошло бы около пятисот семидесяти кубометров золота - а это уже за десять тысяч тонн. Десять тысяч! Такого количества золота у человечества нет, никогда не было и, если честно, вряд ли когда-нибудь будет.

Под ярким южным солнцем площадь Федерации напоминала огромные пчелиные соты, залитые вместо мёда золотом - и эти фотографии можно было встретить в любой статье, где так или иначе упоминались Земля, Навигаторы и вообще вся наша политическая система.

А теперь подумайте: Федерация, которая не смогла защитить воробьёв от собственного антигравитационного генератора, и которая до сих пор не может восстановиться после Инцидента десятилетней давности, замостила сердце планеты металлом стоимостью в несколько планетарных бюджетов. Нет уж! Что более вероятно: под ногами - обычная сталь с тонким слоем позолоты и то сомнительно, что позолота настоящая. Зато лозунг: "Сердце Федерации - золотое!" работает безупречно: красиво, звучно, и проверять никто не идёт.

Впрочем, сейчас, под дождём, площадь тоже производила сильное впечатление. Вода разливалась по позолоченным плитам сплошной плёнкой, потому что не было ни единого стыка, о который могла бы зацепиться вода - плиты лежали друг к другу так плотно, что вся площадь превратилась в одну сплошную поверхность, по которой дождь растекался, как по зеркалу. И зеркалом она, в общем-то, и была: мокрое золото под серым небом — и в этом золоте плыло перевёрнутое небо. Это был гигантский, почти километровый, идеально круглый лоток из позолоченных плит, заполненный только небом и дождём.

Площадь была пуста. Не "малолюдна", а именно пуста по-настоящему. Можно было различить лишь пару прохожих вдалеке - крошечные фигурки под чёрными точками зонтиков. И больше не было вообще ничего: никаких машин, гравов, монументов, трибун, фонтанов, статуй - только огромное безграничное пространство - и ни единой возможности спрятаться.

Я была почти уверена, что где-то в сухом кабинете сидит человек , смотрит на мониторы и ждёт, когда девочка под зонтиком закончит пялиться на золото брусчатки и сообразит, куда ей идти дальше.

Я обернулась и посмотрела наверх.

Площадь недаром называлась сердцем Федерации - здесь располагались все правительственные здания. Точнее, зданиями это можно было назвать весьма условно. На самом деле площадь по кругу ограничивало единый монолит - "периметр" - пятнадцатиэтажное бетонное кольцо, словно снятое с руки великана, брошенное посреди столицы и намертво вросшее в тело города. Фасад - и с внешней стороны, и с внутренней - был лишён украшений: на нём не было ни балконов, ни колоннад, никаких лишних выступов, только ровные ряды окон, в которых редко загорался свет. Двенадцать арок, ровно по кругу, пронизывали бетонное кольцо насквозь, и через одну я такую арку я только что прошла.

Теперь, задрав голову, я рассматривала пятнадцатиэтажную стену; верхние этажи словно растворялись в сером дождливом небе. Вправо и влево вдоль стены тянулись бесконечные ряды окон — и никаких плакатов, надписей, обозначений. Между арками на равном расстоянии друг от друга располагались двенадцать дверей, каждая вела в свой отдел Навигации. Одна из них - та, что была нужна мне, - служила входом в Навигацию по науке и образованию. Только вот как отыскать эту самую дверь?

Над каждой висела табличка, но со своего места я различить надписей не могла: до ближайшей двери было больше ста метров.

Я сделала то, что сделал бы на моём месте любой человек, у которого больше не осталось вариантов: пошла по кругу. Выглядело это нелепо, и я понимала: диаметр площади - восемьсот пятьдесят метров, значит, длина окружности - примерно два километра семьсот. Обойти такой круг пешком под дождём - мероприятие на час, если не на все два, но мне больше ничего не оставалось.

Ближайшая дверь предсказуемо оказалась не той. Даже не поднимаясь на высокие мраморные ступени, я прочла надпись над ней: «НАВИГАЦИЯ ПО СВЯЗИ И КОММУНИКАЦИЯМ».

Пока я разглядывала табличку, из двери вышла женщина с персональником под мышкой. Она глянула вверх, тихо чертыхнулась и заторопилась вниз по лестнице, ёжась под струями холодного дождя.

Я в который раз порадовалась, что у меня есть зонт, вздохнула и поплелась дальше.

До следующей двери я добралась минут через десять. Табличка "НАВИГАЦИЯ ПО СЕЛЬСКОМУ ХОЗЯЙСТВУ И ЭКОЛОГИИ" никакого особенного впечатления на меня не произвела: я уже смирилась, что день у меня на редкость неудачный, что придётся обойти всю площадь по кругу и нужная дверь окажется самой последней.

Дождь усилился. Вода била по зонту, брызгами разлеталась в стороны, пенилась под ногами, закручиваясь в миниатюрные водовороты; казалось, весь мир вокруг превратился в один большой бесконечный дождь. «В древние времена, - мелькнуло у меня в голове, - какой-то шумер попал под такой же дождь, постоял, посмотрел вокруг, подумал - а потом сел и написал о том, что начался всемирный потоп».

Я так уверилась в собственном невезении, что, проходя мимо следующей двери, взглянула вверх лишь для проформы: "НАВИГАЦИЯ ПО НАУКЕ И ОБРАЗОВАНИЮ". Я даже успела сделать несколько шагов, но потом застыла на месте, медленно осознавая увиденное. Навигация по науке и образованию! Ведь мне именно сюда!

Я так обрадовалась, что забыла про всякую осторожность: рванулась к двери - и поскользнулась на первой же ступени. Зонт отлетел в сторону, а я оказалась на четвереньках. Шустро вскочила, огляделась — благо, моего падения никто не видел, а до дядечек перед мониторами мне дела никакого нет.

Зонт медленно крутился вокруг собственной оси, и ветер уносил его всё дальше и дальше. Я бросилась его догонять, прихрамывая. Никаких моральных сил у меня уже не оставалось - ни злиться, ни даже переживать. Хотелось одного: чтобы всё это побыстрее закончилось. И этот дурацкий тест, и вообще весь треклятый, неудачный день.

Оказавшись перед дверью, я постаралась отдышаться и взять себя в руки. Удалось это с трудом, потому что я обнаружила: пока я кувыркалась в луже, на правом чулке, ниже колена, поехала стрелка.

Ну и пусть! Не выгонят же меня отсюда в конце концов за неподобающий внешний вид. А со всем остальным можно как-нибудь разобраться.

В здании Навигации я оказалась впервые в жизни. Внутри я ожидала увидеть всё, что угодно, и внутренне подготовилась к любым неожиданностям - но увиденное всё-таки заставило меня оторопеть.

Я думала, что вестибюль Навигации по науке и образованию окажется ультрасовременным объектом с таким количеством электроники, что позавидовал бы космический лайнер. Что у входа меня встретят Патрульные: потребуют документы, начнут расспрашивать, кто я такая, почему без сопровождения взрослых, какое право имею находиться на правительственном объекте, - а если бы и с сопровождением, подумаешь, тоже на кой? В общем, волынка мне предстояла ещё та.

Так я думала до двери.

Я открыла её, шагнула внутрь - и застыла. Даже забыла про дверь, которая, закрываясь, мягко толкнула меня в спину. Сделала ещё шаг - и застыла снова.

Вестибюль был пуст. Ни стойки дежурного администратора, ни скамеек для посетителей, ни плакатов, ни досок объявлений - ничего из того, что полагается холлам административных зданий. Даже растений не было. Пустоту подчёркивала хирургическая белизна стен, пола и потолка - цвет был таким пронзительным, что резал глаза. А посреди всей этой пустоты, в геометрическом центре помещения, одиноко возвышался терминал.

Пройти мимо можно было бы, конечно, - на противоположной от входа стороне виднелись четыре коридора, - но в какой из них идти? Да и зарегистрироваться, наверное, не помешало бы.

Чтобы заглянуть в окуляр терминала, пришлось привстать на цыпочки - рассчитан он был на взрослых посетителей. Перед глазами всплыла эмблема Навигации, и механический женский голос произнёс:

- Ваш цвет - зелёный.

Я вздрогнула, заозиралась по сторонам - и опустила глаза. Из-под моих ног по полу прямо в крайний правый коридор протянулась яркая зелёная линия.

Ага. Тут, оказывается, всё гораздо удобнее, чем можно было себе представить.

Уже через несколько поворотов я поняла, что без подобной навигации ни за что бы не добралась до нужного кабинета: всё здание представляло собой путаный лабиринт коридоров, по обеим сторонам которых тянулись одинаковые двери - без номеров, совсем. Лишь изредка на том месте, где полагалось быть табличке, была приколота бумажка с выведенными от руки сложными буквенно-цифровыми обозначениями.

Вскоре линия довела меня до лифта, где и заканчивалась. Я шагнула в кабинку и даже не успела задуматься, что делать дальше: дверцы захлопнулись, и лифт мягко взмыл вверх — самостоятельно, безо всяких кнопок, выбирая нужный этаж.

По собственным ощущениям, прежде чем дверь лифта снова открылась, я поднялась на пять-шесть этажей, а в открывшемся передо мной коридоре на полу снова появилась линия моего цвета. Я зашагала вперёд, а в голове появилась ассоциация про девочку из сказки, которая шагала по дороге из жёлтого кирпича. Как там её звали, Элли, что ли…

Этот этаж оказался оживлённее первого: на полу стали появляться линии других цветов — красные, жёлтые, синие, одна даже красно-чёрная. Иногда они шли рядом с моей, а потом сворачивали в соседние коридоры, иногда пересекали её. Пару раз я видела, как вдоль этих линий, низко опустив голову, быстро и деловито шли какие-то люди - они здорово напоминали вагончики на монорельсе. Кем они были, обычными посетителями, такими же, как я, или сотрудниками, было не понять. Неужели даже аборигены путаются в собственном учреждении?

Занятая своими мыслями, я не сразу заметила то, что выбивалось из привычного интерьера: за очередным поворотом, в конце длинного коридора, перед одной из дверей у стены стояла скамейка, и на ней сидели дети. Я увидела их, только когда подошла совсем близко, -и ускорила шаг: похоже, я наконец добралась до цели.

Линия довела до той самой двери, мигнула пару раз и погасла.

Я подняла глаза. На двери скотчем была прикреплена картонка с большой цифрой "42", небрежно выведенной жирным чёрным маркером.

Дети - несколько девочек моего возраста и один очень полный мальчик, может чуть старше меня на моё появление никак не отреагировали, лишь окинули меня беглым взглядом и продолжили заниматься своими делами.

Я оглядела их из чисто профессионального интереса и сама немножко успокоилась: оказывается, волновались все. Одна девочка крутила на пальце бант и пялилась на стену перед собой так, будто на ней напечатаны все ответы. Вторая сидела идеально ровно, словно девочка с плаката "как правильно сидеть за партой" , и держала подбородок с такой решительностью, словно её сюда привело не любопытство, а личная обида. Третья притворялась, что ей вообще всё равно, - и при этом так часто сглатывала, что её горло можно было бы настроить как метроном.

Предсказуемо: обычная детская линия поведения - изображать храбрость, даже когда никто не проверяет, чисто для самоутверждения.

Интересно, а кто-нибудь замечает, насколько накручена я?

Мальчик сидел чуть в стороне, на краешке скамейки, листал пёстрый глянцевый журнал и делал вид, что читает. Именно делал вид, слишком уж рассеянно его глаза скользили по страницам, а страницы он перелистывал без всякой периодичности - мог десяток секунд задержаться на одной странице, потом - судорожно перелистнуть сразу две-три зараз, ещё пять секунд - следующая страница. Он тоже нервничал, но на свой манер.

Свободных мест больше не было, я и уселась рядом с мальчишкой.. Тот чуть напрягся, но даже не удостоил меня взглядом. От нечего делать я скосила глаза в журнал, который он держал на коленях. То, что я там увидела, заставило меня ощутимо вздрогнуть и поспешно отвести глаза. Множество велосипедов, всяких форм, расцветок и конфигураций; под каждой фотографией – аккуратная цена. Вот уж чего я действительно не люблю после событий, происшедших пару лет назад, так это велосипедов. И не просто "не люблю" - я их реально боюсь. Стоит мне только увидеть даже крохотного мальчика, катающегося на трёхколёсном велосипеде, в глазах тут же темнеет, и мне приходится прикладывать значительное усилие, чтобы суметь отвернуться и удержаться на ногах.

Этому есть своё объяснение. Два года назад я каталась по извилистым парковым тропинкам на велосипеде, который мне на восьмилетие подарил папа. Наверное, мне редко приходилось себя вести, словно обычному ребёнку - испытывать радость только от того, что в глаза бьёт солнце, в лицо дует ветер, а впереди - ещё два месяца летних каникул. Я даже не увидела препятствия - может это был камень, может корень дерева, может что-то ещё. Я запомнила лишь то, что переднее колесо вдруг перестало вращаться, а заднее вместе с седлом начало приподниматься. Я судорожно вцепилась в руль, но это никак не помогло - велосипед продолжал переворачиваться. Ещё несколько секунд - и я головой вперёд вылетела из седла. Земля стремительно приблизилась и ударила меня так, что меня накрыла темнота.

Следующие мои воспоминания отрывочны - боксы медицинских анализаторов, стерильные кабинеты, белые потолки (именно потолки, я столько на них смотрела, что научилась различать), тонкие трубки, какие-то попискивающие медицинские механизмы, участливые лица врачей и медсестёр, снова анализаторы и потолки…

Больше месяца я провела в реанимации на грани жизни и смерти. БОльшую часть этого времени врачи были уверены, что я не выживу, и подбирали слова, чтобы сообщить родителям о моей кончине. Никто не понимает, как это случилось, но в болезни наступил неожиданный перелом и я стремительно пошла на поправку. Через месяц я очнулась в очередной палате, но уже в полном сознании и увидела родителей, которых, как оказалось, всё это время даже близко ко мне не подпускали.

С тех пор прошло уже два года, но фобия на велосипеды у меня до сих пор такая, что даже обычные фотографии в журнале заставляют меня вздрагивать.

Я осознала себя лишь тогда, когда поняла, что в глазах начало темнеть.

"Дыши! - Вдруг услышала я чей то шёпот, словно прямо у себя в голове. - Всё в порядке. Дыши!"

Голос был тихий и очень ровный.

Я послушалась, не успев решить, буду ли слушаться: вдох - на четыре счёта, выдох - на шесть. Я не знала, что умею дышать по этой схеме. Пелена отползла от краёв так быстро и так гладко, что я не успела испугаться.

В голове немного прояснилось.

Я подняла голову. Мальчик закрыл журнал - одним движением, аккуратно, со спокойным щелчком, как закрывают дверь в комнату, где что-то валяется на полу. И посмотрел на меня. Не с любопытством, не с насмешкой - с каким-то профессиональным, спокойным вниманием, как врач, который уже видел эту картинку сотню раз и знает, чем она кончается.

- Не любишь велосипеды? - Спросил он.

- Не особенно, — сказала я. Голос слушался. Это было почти неприлично: минуту назад мир выключился, а теперь я разговариваю ровным тоном, будто ничего не случилось.

- Я тоже, - сказал он.

И отвернулся, снова открыв журнал - уже на другой странице, где были не велосипеды, а что-то безобидное, про яхты, кажется.

Вот тут меня и кольнуло. Голос был знакомый. Не "похож на чей-то" — а знакомый, тот самый, со всеми интонациями, как мелодия, которую ты узнаёшь с трёх нот. Я лихорадочно перебрала варианты: радио, объявления в космопорту, учитель в шахматной школе, мультики… Ни один не подошёл, и я отложила загадку в сторону - слишком много всего было сегодня, а до двери "42" оставалось несколько метров, и мне предстояло думать о более важных вещах.

Потом. Подумаю потом.

Я выпрямилась, поправила воротник - трижды, хотя он не был расстёгнут, - и в последний раз глянула на мальчика краем глаза. Очень полный, спокойный, чуть старше меня. Сидит в коридоре перед экзаменом, читает журнал про яхты. Никаких тайн. Обычный толстый мальчик, которого, возможно, дразнили в школе, и который поэтому держится чуть в стороне от всех - я знала таких, я умела это видеть.

Странно только, что я вдруг захотела его поддержать. Сказать что-нибудь ободряющее - не из вежливости, а по-настоящему, как будто мы были знакомы раньше, давно и хорошо, и я обязана была ему что-то, чего не помню.

- У тебя тест? - Спросила я.

- Да, - сказал он, не отрываясь от журнала. - Как у всех.

- Удачи, - сказала я.

- Спасибо, - сказал он. И добавил, уже тихо, почти себе под нос: - Она мне не понадобится. Я уже сдал экзамен.

Я не успела сообразить, что это значит, — дверь "42" открылась, и из неё вышла бледная девочка с пышным белым бантом на голове. Лицо у неё было такое, словно она едва сдерживалась, чтобы не разреветься.

Я внутренне передёрнулась. Что там, за этой дверью?

Мне показалось, или мальчик не шевельнулся, когда дверь открылась, - вообще. Ни головой, ни глазами. Просто сидел и читал про яхты, как человек, которому совершенно точно не туда.

Некоторое время ничего не происходило. Ребята молча глядели на пол перед дверью. Я тоже опустила глаза. Ровная поверхность пошла рябью, ещё секунда - и прямо на полу появилась надпись - "БАХМУРОВА АНАСТАСИЯ ВАДИМОВНА, ЛИНК 77-622-823-342, ВХОДИТЕ!"

Мальчик бросил на меня короткий быстрый взгляд, захлопнул книгу и посторонился; наверное, у меня лицо стало ещё то.

Остальные дети начали переглядываться - судя по всему, они сидели тут довольно давно. Я поднялась, чувствуя на себе их неприязненные взгляды, и вошла в кабинет.

Убранство кабинета поражало своей аскетичностью. В центре комнаты стояло кресло, перед ним – большой монитор на подставке – и всё, больше внутри ничего не было, ну, разве только на подоконнике торчала сиротливая вазочка с искусственными цветами.

Я уселась в кресло, воззрилась на экран и приготовилась отвечать на вопросы.

Первый же заставил надолго задуматься.

«ОСНОВНАЯ ИДЕЯ РЕФОРМ СЕРВИЯ ТУЛЛИЯ?»

Как я поняла, отвечать нужно было вслух - никаких клавиатур в обозримом пространстве не наблюдалось.

- Он разделил... разделил всех жителей Рима на… э-э-э… классы согласно чему… Благодаря его реформам появилось понятие классового сословия, что являл…

Я не успела договорить, как на мониторе появился следующий вопрос:

«В КАКОМ ГОДУ ПОТЕРПЕЛ АВАРИЮ "ЧЕЛЛЕНДЖЕР-10"?»

- В две тысячи сто двадцатом… или тридцатом… Не знаю! - Запаниковала я.

«ПЕРЕЧИСЛИТЕ ПЕРИОДЫ ВЕГЕТАТИВНОГО РАЗВИТИЯ РАСТЕНИЙ!»

Темп вопросов и их количество меня просто ошеломило. Уже через десять минут я уверилась, что школы мне не видать, как собственных ушей, даже самой захудалой, даже для умственно-неполноценных суперов. (Хотя, похоже, поговорку про уши люди придумали в то время, когда зеркал ещё не изобрели)

Вскоре я погрузилась в своеобразную экзаменационную нирвану, то бишь напрочь перестала думать. Читая вопрос, я тут же, не задумываясь, выпаливала первую пришедшую в голову информацию, добытую из таких закоулков памяти, о которых и сама имела смутное представление.

Сейчас я даже сама не помню, что именно и на какие вопросы я отвечала.

Наконец вопросы перестали мельтешить перед глазами, и компьютер затих, словно насытившийся зверь. Я сидела в кресле, чувствуя, что руки сильно дрожат, а по лицу стекают крупные капли пота. Уже можно уходить? Или будет команда?

Неожиданно через пару минут экзамен продолжился, с таким же невообразимым ритмом. Главной темой второй части опроса была история и - почему-то - математика. Путаясь в датах, иногда ошибаясь на целые века, мне удалось кое-как рассказать про царствование Нерона и возникновение католической конфессии христианства, про сегментарный базис тригонометрии и про Третью Республику во Франции, про гносеологию и Римскую империю. Зато, когда началась экономическая география, я "поплыла". Почти на все вопросы мне пришлось отвечать честно "не знаю". Ситуацию немного спасло моё знание средневековых экономических моделей в Западной Европе, удалось также немного "блеснуть" на знании логики, зато в политологии опять пришлось путаться, тем более вопросы были такие, что обычных отрывочных знаний из стандартной энциклопедии, по которой я готовилась к экзамену, не хватало.

«ПОСЛЕДСТВИЯ ВЛИЯНИЯ АНАРХИЗМА НА ПОЛИТИЧЕСКУЮ КАРТИНУ МИРА СЕМНАДЦАТОГО ВЕКА?»

- Бакунин и Кропоткин..., - пискнула я и сама себе стала противна. В каком веке жили эти Бакунин и Кропоткин? Разве в семнадцатом? То, что именно они были как-то причастны к анархизму - это я знала точно, но вот даты, проклятые даты! Почему именно сейчас я не могу вспомнить ничего?!

Буквы на экране исчезли и на их месте появились новые:

«САМОЕ СКАНДАЛЬНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СТАЛИНА?»

- Я ещё на прошлый вопрос не ответила! – Не выдержала я. - В семнадцатом веке вообще анархизма не было! А Сталин написал "Головокружение от успехов"!

Каюсь - сорвалась, но бунт исчез в самом зародыше. Что я могла сделать против компьютера? Не мониторы же, в конце концов, бить!

И тут же подумала, что, может быть, ни один ответ не принят, потому что я ответила сразу на два вопроса. И кто знает, Сталин написал "Головокружение" или Ленин? Кто их там разберёт, кому эта эпоха интересна кроме горстки историков?!

«ПЕРЕЧИСЛИТЕ ВСЕ СТРАНЫ АЗИАТСКОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО АЛЬЯНСА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО ВЕКА»

Тут я ответила без запинки, история послеамериканского мира мне была более-менее известна. Тем не менее, жуткое нервное напряжение сказалось в том что я перепутала Китай и Парагвай, а на следующем вопросе поместила Индию в число стран третьего мира, где та никогда не была… или была?

“ПОСТОЯННАЯ БАГОРСКОГО, ЕЁ ВЛИЯНИЕ НА ПОСЛЕДУЮЩУЮ КАРТИНУ КВАНТОВОГО СТРОЕНИЯ АТОМА”

И хоть бы огоньки загорались на мониторе, красный и зелёный, в зависимости от того, насколько верным был ответ! Нет же – о правильности или неправильности ответов можно было только догадываться…

Не представляю, сколько времени продолжалась эта нервотрёпка: может час, может куда больше. Когда я выбралась из кабинета, глаза у меня были мутными, а колени то и дело подгибались.