Глава 4 Фрунзенская

Артём наконец лёг спать. Парень отключился мгновенно, едва его голова коснулась подушки. На удивление, спал он спокойно, без кошмаров. Постепенно и на всей станции напряжение пошло на убыль — люди расходились по своим местам.

Лера тихо присела на краешек кровати, всматриваясь в спящего мужа. Сквозь тяжелый сон Артём глухо, почти неосознанно шевельнулся и положил свою тяжелую ладонь ей на колени.

— Я рядом… — сонно, едва различимо пробормотал он.

Эти два слова, произнесенные бесцветным, пропитанным усталостью голосом, подействовали на Леру сильнее любых торжественных клятв. Она сидела неподвижно, боясь неосторожным движением спугнуть этот зыбкий момент. Едва ощутимое тепло его руки удерживало её в реальности.

— Конечно рядом, глупый, — шепотом ответила она. Лера осторожно накрыла его ладонь своей, переплетая пальцы, чтобы он чувствовал её присутствие даже во сне.

Её уединение нарушил тихий скрип двери. В каюту с легким стуком зашла Катя. Медсестра прислонилась к косяку и негромко, стараясь не разбудить раненого, спросила:

— Ну что? Гордишься своим героем? И вообще, как у тебя самой сейчас дела?

Лера даже не вздрогнула. Она слишком глубоко ушла в свои мысли. Рука Артёма всё ещё лежала на её колене, и убирать её Лера не собиралась.

— Горжусь? — она повернула голову к Кате, понизив голос до едва различимого шепота. — Я скорее чувствую себя так, будто меня саму пропустили через мясорубку. Пока он там воевал со всем миром в туннелях, я здесь чуть с ума не сошла.

Лера бросила быстрый взгляд на спящего парня, а затем снова посмотрела на Катю. Жизнерадостность медсестры иногда немного резала слух в этих серых стенах, но сейчас, в полутемной каюте, Катя казалась надежным якорем, возвращающим к нормальной жизни.

— А дела… Если ты хочешь знать правду, — продолжила Лера, стараясь, чтобы её шепот звучал максимально естественно, — то из меня будто выжали весь сок. Эта вечная беготня, ожидание у рации… Когда он вернулся, я просто рухнула. А сейчас, когда он наконец спит, я боюсь даже пошевелиться..

Катя сочувственно вздохнула и приглушила голос до самого тихого шепота:

— Ну а что ты ожидала? Он же у нас солдат. Он защищает всех ценой своей жизни и, к сожалению, не думает о себе, а только о других.

— Именно поэтому я и схожу с ума, — её шепот стал чуть резче, и Лера невольно сжала пальцы на его ладони чуть сильнее, но тут же ослабила хватку. — Он считает, что его жизнь — это просто разменный материал для выживания станции. Для остальных он герой, а для меня… для меня он человек, который может просто не вернуться. И самое ужасное, Катя, что он даже не пытается об этом думать.

Лера снова посмотрела на Артёма. Его дыхание стало глубже, он окончательно погрузился в сон. Свет лампы бликовал на его лице, подчеркивая каждую морщинку усталости, которые не могли стереть никакие заслуги и победы.

— Знаешь, — продолжила она, переводя взгляд на Катю, — иногда мне хочется просто запереть его здесь, в этой каюте. Подальше от всех этих рейдов, сколопендр и ответственности. Чтобы он просто… жил. Но я понимаю, что без этого он не будет самим собой. В глубине души я знала, что мои слова звучат немного эгоистично.

Лера прищурилась, когда Катя заговорила, и на мгновение задумалась, не слишком ли сильно она давит на неё своим нытьём. Хотя какая разница? Медсестра понимала, что это не капризы, а просто истощение после пережитого кошмара с вылазками.

— Да ладно тебе, «защищает»… — Лера не выдержала и негромко фыркнула, поправляя воротник куртки. — Он же скорее самоубиться пытается ради какого-нибудь красивого жеста. Обижаешься, если он о себе думает, а потом удивляешься, почему он вечно в бинтах и с переломами.

Они подошли к дверям зала, откуда доносился гул голосов и какой-то рваный ритм музыки, похожий на скрежет металла по металлу. Лера замерла на пороге, вдыхая густой дым и запах дешёвого пойла, который окутывал вход в помещение.

— Ну что, готова? — повернулась она к Кате, стараясь, чтобы её шёпот не казался слишком уж заговорщическим.

Спустя пять часов Лера изрядно наклюкалась во время долгих споров о смысле жизни. Катя в итоге ушла в свою каюту, а Лера кое-как побрела к себе. Ноги заплетались, а стены коридора, казалось, пытались медленно сомкнуться, сжимая пространство. Всё шаталось, свет ламп расплывался в липкие, уродливые пятна. Весь этот философский бред про смысл бытия, который они несли под градусом, сейчас казался каким-то нелепым и пустым.

Она еле передвигала ноги, цепляясь пальцами за шершавую краску труб вдоль стены, чтобы просто не впечататься лицом в бетон. До своей каюты она добралась чудом, хотя половину пути просто не помнила — сплошные вспышки лиц, обрывки фраз и звон пустых стаканов. Когда ключ наконец провернулся в замке, она буквально ввалилась внутрь, едва не сбив с ног стоящую у кровати тумбочку.

Лера буквально вцепилась ногтями в простыню, стараясь удержать равновесие, но кровать под её руками качалась, словно палуба тонущего судна. Каждое движение отзывалось в голове тяжёлым молотом, который методично лупил по вискам. Она попыталась принять нормальное положение, но вместо этого просто зарылась лицом в подушку, которая пропахла чем-то пыльным и чужим.

Рука сама собой дернулась к тумбочке, но Лера не смогла даже открыть глаза — веки казались налитыми свинцом. Было такое ощущение, что она выпотрошена до самого дна. В горле пересохло так, будто она пешком прошла всю ветку до самой поверхности, проглатывая радиоактивную пыль. Она попыталась перевернуться на бок, чтобы хоть немного унять тошноту, но желудок тут же протестующе сжался. Нужно было найти воду, но идея пошевелиться сейчас казалась самой мучительной пыткой на свете.

В 9:49 утра Лера проснулась от сильной головной боли. Голова раскалывалась так, будто по ней проехалась дрезина. Она попыталась открыть глаза, но свет из щели под дверью резал их, как раскаленное железо. Во рту был привкус пепла и дешевого спирта, а тело ломило так, словно она ночевала на шпалах.

Вдруг за дверью раздались знакомые, тяжелые шаги. Лера замерла, даже дышать боялась. Эти шаги она узнала бы из тысячи. Артём. С трудом сфокусировав взгляд на двери, она увидела его тень, мелькавшую в узкой полоске света. Он шел быстро, уверенно. Значит, снова уходит. Опять туда, куда она посылала его с дурными предчувствиями.

— Подожди… — её голос прозвучал хрипло, как будто она долго орала в пустом тоннеле. Она не нашла в себе сил подняться, поэтому просто выкрикнула в пустоту каюты, надеясь, что он услышит сквозь грохот своего снаряжения. — Артём, постой!

Он зашел к ней в каюту, тихо притворив дверь:

— О, дорогая, уже проснулась? Судя по тебе, ты знатно выпила.

Лера с трудом села на кровати, и мир вокруг тут же пустился в пляс, заставляя её снова повалиться на подушки. Голова кружилась так, что она зажмурилась.

— Не напоминай, — выдавила она, не открывая глаз, потому что свет от его фонаря и так слепил нещадно. — Мне кажется, я выпила за всю нашу ветку сразу. Пиздец… как же хреново.

Она кое-как открыла один глаз, глядя на него снизу вверх. Артём уже был экипирован, готов к бою, и этот контраст между её полной разбитостью и его собранностью бил под дых.

— Куда ты собрался так рано? — её голос все еще дрожал, а в горле кололо. — Опять что-то там у вас сегодня?

Артём пояснил задачу: станция Фрунзенская. Охрана поставки припасов и продовольствия от мародеров. У тамошнего гарнизона возникли какие-то серьезные проблемы с продовольствием и прочим снабжением.

Лера поморщилась, когда от его голоса в голове что-то неприятно щелкнуло:

— Фрунзенская… Слышала, что там не самая спокойная обстановка, но чтобы прямо сейчас, когда у нас едва хватает ресурсов, чтобы не сдохнуть с голоду? Охрана поставок… — она неопределенно махнула рукой, едва не потеряв равновесие от резкого движения. — Звучит как отличный способ получить пулю в задницу, пока будешь отбиваться от всяких ублюдков. Фрунзенская никогда не отличалась дружелюбием.

Она с трудом опёрлась на локоть, пытаясь принять хоть сколько-нибудь вертикальное положение, чтобы не разглядывать его исключительно с уровня подушки. Вид у него был боевой, и это злило её — злило, что он снова уходит в этот хаос, оставляя её здесь, наедине с её похмельем и тревогой.

— Они что, совсем там с ума сошли? — её голос стал чуть тверже, хотя хрипота никуда не делась.

— Пока, дорогая, до скорой встречи, — коротко бросил Артём.

Он сел на дрезину и уехал. Лицо у парня было хмурым, злым и абсолютно без настроения.

Лера проводила его взглядом до самой двери, так и оставшись сидеть в полулежачем положении, с растрепанными волосами и абсолютно разбитым видом. Его лицо и эта угрюмая гримаса поселились у неё под ребрами холодным комком. Он не просто уходил, он уходил с ощущением неизбежного дерьма, которое вот-вот случится. Когда звук дрезины затих в тоннеле, она наконец позволила себе уронить голову на руки.

Пустота каюты сразу стала давить на плечи. За окном-дверью продолжала шуметь станция, кто-то смеялся, кто-то спорил о цене на фильтры, а она сидела здесь, чувствуя себя брошенной на произвол судьбы со своим похмельем.

— Ну и катись, — буркнула она в подушку, хотя на самом деле хотелось просто закричать. — Только не вздумай подохнуть там из-за каких-то мародеров.

Прошёл день, второй, третий… Нет ответа от бригады Артёма. Катя чувствовала, что дело дрянь — это было отчетливо видно по её напуганному лицу.

Лера сидела на краю своей койки, уставившись в одну точку на обшарпанной стене. Третий вечер. Третий раз за эти сутки она проверяла старый переговорный пульт, хотя знала, что связи нет и не будет. В животе скручивался тугой узел, который никак не расслаблялся.

Тишина от его бригады была оглушительной, хуже любого взрыва или грохота сколопендр. Катя сидела напротив, в проеме двери. Она не пыталась её развлекать, не лезла с дурацкими утешениями. Просто сидела там, бледная, осунувшаяся, и её молчаливое напряжение было по Лере сильнее любых слов. Они обе понимали, что это значит в их мире, когда группа уходит на Фрунзенскую и полностью пропадает со связи.

— Хватит так смотреть, — бросила она Кате, стараясь унять дрожь в голосе. — Как думаешь, они там застряли или фильтры починить не могут?

Тяжёлый мазутный дым разъедал глаза быстрее, чем цементная пыль. Сопровождающий отряд из шести человек зажал дрезину между двумя проржавевшими вагонами старого товарного состава в пятистах метрах от «Фрунзенской». Продовольственный груз, который они должны были конвоировать, оказался чистой приманкой. Мародеры действовали слаженно, наглухо забив радиочастоты армейскими глушилками.

— Слева! Перегон! — заорал один из бойцов сопровождения, но договорить не успел.

Тьму разорвала бешеная вспышка. Глухой, раскатистый грохот пулеметной очереди ударил по ушам, рикошетя от гранитных стен. Пули со свистом защелкали по обшивке дрезины, выбивая искры и куски ржавчины.

— Держать сектор! — рявкнул Артём, вжимаясь спиной в колесо платформы и короткими очередями отсекая силуэты в глубине туннеля.

Справа послышался тяжелый хрип — двое солдат из шестерки повалились на шпалы, срезанные первой же очередью. Следом из темноты вентиляционной сбойки выкатилась тяжелая самодельная граната. Ослепительная вспышка взрыва буквально разбросала людей по рельсам.

Воздушная волна швырнула Артёма лицом на бетонный настил, а левую ногу обожгло адской, разрывающей болью — крупный осколок глубоко вошел в бедро. Парень попытался подняться, но в ушах звенело, а автомат отлетел в сторону. Еще один боец замер, неестественно вывернув шею после падения. Трое мертвы. Остальные трое, включая раненого Артёма, оказались прижаты к земле у разбитых путей.

— Уходим по дренажу! Живее! — прохрипел Артём двум уцелевшим солдатам, переваливаясь через край рельсового полотна.

Они скатились в ледяную, пахнущую мазутом жижу канавы, скрываясь от фонарей мародеров. Отстреливаясь из пистолетов, трое выживших поползли назад, в сторону родной ветки. Оставлять разбитую дрезину и груз было паршиво, но психология военного в такой момент проста: нужно сохранить тех, кто еще дышит.

На четвертые сутки тишины гермозатвор дальнего блокпоста базы со страшным скрипом пополз вверх. Дежурные дозорные вскинули автоматы, вглядываясь в серую мглу перегона.

Из темноты туннеля, поддерживая друг друга, вышли трое. Двое солдат из группы сопровождения еле тащили на себе Артёма. Его камуфляж был разодран в клочья, лицо почернело от пороховой гари, а левая штанина насквозь пропиталась темной кровью из раны на бедре. Они бросили всё снабжение там, на Фрунзенской, но вернулись живыми.

— Тёма?! Боже… Живой! Санитаров сюда, быстрее! — закричал дежурный на блокпосту, бросаясь к прибывшим.

Когда Лера увидела их у входа в отсек — эти три изуродованные, грязные тени вместо полноценной бригады — у неё подкосились ноги. Она рванулась вперед, едва не сбив с ног пробегавшего мимо рабочего. Звуки станции, шум воды, обрывки разговоров — всё это моментально отошло на задний план, сменившись оглушительным стуком сердца в ушах.

Артём лежал на носилках, бледный, как полотно, с пятном крови на куртке, которое расплывалось всё больше. Она видела, как его трясет, и как он пытается что-то сказать, но из горла вырывается только сдавленный хрип. В воздухе сразу отчетливо пахло сырым мясом, металлом и смертью.

— Артём! — её голос сорвался на крик, который эхом прокатился по всему туннелю. — Катя! Катя, быстро сюда! Ему нужна помощь, живо!

Артём из последних сил приоткрыл глаза и едва слышно произнёс:

— Я дома…

Эти слова врезались в память сильнее, чем любой звук сирены. Он произнес это, глядя куда-то сквозь неё. Лера не помнила, как добралась до медблока. Ноги сами несли её по знакомым коридорам, минуя изумленные взгляды коллег. Перед глазами всё ещё стояло это кровавое пятно на его куртке. Она ворвалась в лазарет, едва не вышибив дверь плечом.

Катя тут же подбежала к ней, хватая за локоть и уводя в сторону:

— Лера, тише, ты напугаешь всех! Там врач работает, они уже распотрошили его куртку.

Дежурный хирург, не поднимая головы, жестко командовал медсестре:

— Еще два пакета физраствора и зажми артерию, он теряет слишком много!

В какой-то момент у Артёма зафиксировали потерю пульса. Медблок затих. Врач скомандовал разряд, затем еще один. Напряженная борьба увенчалась восстановлением пульса. Пулю благополучно извлекли из бедра, глубокую рану зашили, но крови он потерял достаточно.

Лера стояла, вцепившись пальцами в холодный металлический поручень, и смотрела, как врачи сражаются с его угасающей жизнью. Каждый раз, когда кардиомонитор выдавал ровную линию, у неё внутри что-то обрывалось. Этот писклявый звук буквально выедал мозг.

Когда после очередного разряда на экране наконец-то дернулась слабая, едва заметная кривая пульса, она шумно выдохнула, словно сама только что вынырнула из ледяной воды. Хирург бросил тяжелую пулю в металлический лоток со звоном, который показался оглушительным. Дыра в бедре была зашита, кровотечение остановлено, но Артём выглядел так, будто из него выкачали саму жизнь. Белая простыня под ним уже пропиталась бурым.

Когда врач наконец вышел, вытирая руки марлей, Лера преградила ему путь:

— Ну?! Как он?!

— Жить будет, но нужен полный покой, — устало бросил хирург.

Спустя час, когда Артёма перевели в отдельную палату, туда тайно проник посторонний. Этот незнакомец действовал хладнокровно: он бесшумно подошел к койке спящего, израненного инженера и направил пистолет прямо ему между глаз.

— Ты видел слишком много, — тихо процедил чужак. — Прощайся с жизнью.

У Леры, которая караулила у входа, внутри всё просто похолодело. Это не было похоже на обычный налет мародеров — слишком хладнокровно, слишком точно. Пистолет у виска спящего Артёма выглядел как приговор. Мозг отказывался обрабатывать информацию: как вообще этот ублюдок пробрался в охраняемую санчасть?!

Она не думала о последствиях. Инстинкты заставили её тело действовать раньше разума.

— А ну уебись от него! — выкрикнула она так, что сорвала связки.

Не разбирая дороги, Лера кинулась вперед, пытаясь либо выбить ствол, либо просто загородить Артёма собой. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в предплечье незнакомца. Она старалась не смотреть на дуло, чтобы не запаниковать окончательно. В голове пульсировала только одна мысль: если этот ублюдок нажмет на курок, Артём не переживет ранения. Ему нужен покой, а не лишняя дырка в голове.

В этот момент в палату ворвались дежурные бойцы. Грохот выстрелов ударил по ушам, выбивая воздух из легких. Постороннего ликвидировали на месте несколькими точными выстрелами в упор, брызги его крови попали на кровать и камуфляж Артёма.

Лера зажмурилась на долю секунды, а когда открыла глаза, увидела, как тело нападавшего обмякло и повалилось на пол. На белоснежной простыне, прямо поверх свежих повязок мужа, расплылось несколько ярко-алых пятен. Эта чужая кровь нарушила тот хрупкий покой, который врачи создавали последние часы.

— Катя! Вызови охрану! Живо! — рявкнула Лера, оборачиваясь к медикам, которые уже потянулись к оружию, но застыли в шоке от дерзости нападения прямо в палате. Её сердце болезненно сжалось. Артём по-прежнему лежал неподвижно, и только едва заметное движение ребер выдавало, что он еще здесь, с ними.

Он с трудом приоткрыл тяжелые веки и еле произнёс:

— Прости меня…

Эти слова ударили Леру под дых сильнее любой пули. Он проснулся не для того, чтобы его похвалили или пожалели, а чтобы извиниться. Извиниться за то, что подвергает её этой вечной тревоге, за каждую свою вылазку, за каждую каплю крови на своем теле. Он всегда брал ответственность за весь этот безумный мир на свои плечи, а теперь пытался просить прощения за то, что просто хочет жить.

— Дурак… Какой же ты дурак… — её голос дрогнул, становясь совсем тихим, почти шепотом.

Она прижалась лбом к его горячей ладони, которая еще недавно касалась её лица.

— Не смей извиняться. Слышишь? Ты должен просто вернуться, чтобы у нас не было причин для этих чертовых извинений.

Лера чувствовала, как его пальцы мелко дрожат, и изо всех сил старалась сдержать подступающие слезы. Сейчас ему нужны были силы, а не её истерика.

Нападавший в лазарете выжил после ответного огня охраны, но успел сделать один дикий, неприцельный выстрел — пуля зацепила плечо Артёма. К счастью, ранение оказалось легким, и парень быстро пошел на поправку.

Спустя целый год после тех кошмарных событий Артём полностью восстановился и возобновил свои регулярные вылазки в туннели. Перед очередным выездом старик Алексеич хмуро посмотрел на него, проверяя снаряжение:

— Чувствую, что будет что-то страшное, сынок. Чутье меня редко подводит.

— Да что может произойти в этом аду? — Артём сухо усмехнулся, защелкивая магазин автомата. — Я уже видел все это страшное. Меня трудно удивить.

Лера молча смотрела, как муж проверяет оружие, и в груди неприятно саднило. Прошел целый год. Год с тех пор, как он чуть не отправился на свидание к праотцам, и всё равно не удержался. Конечно, теперь Артём действовал аккуратнее, не прыгал в пекло с головой, но это вечное стремление лезть в самую гущу перегонов когда-нибудь точно сведет его в могилу. Когда старик Алексеич заговорил, она невольно напряглась. У этого деда чутье на катастрофы работало безотказно, а его слова всегда действовали как ледяной душ.

В этом прогнившем, задыхающемся метро «страшное» случалось каждый вторник, но когда Алексеич говорил это с такой интонацией, казалось, будто бетонное небо вот-вот рухнет прямо на головы.

— Вот именно, что может, — не выдержала Лера, подходя ближе и демонстративно сложив руки на груди, хотя внутри всё сжималось от дурного предчувствия.

Но Артём лишь привычно отма

хнулся. Парень снова сел на ручную дрезину и поехал, но уже совершенно на другое, новое направление.