Глава 11

Есть вещи, которые я никогда не смогу объяснить человеку со стороны.

Например, почему я одновременно люблю и ненавижу фразу «эхо войны».

Я даже не помню, с чего она началась. Кажется, когда-то кто-то сказал её Мише, она ему просто запомнилась — и с тех пор она каким-то совершенно необъяснимым образом стала универсальным ответом на всё.

Потерял очки — эхо войны.

Что-то не получилось — эхо войны.

Я что-то не смогла сделать — «ну, зай, это эхо войны».

Отключили свет — эхо войны.

Произошло что-то, к чему эта фраза вообще никак не относится, — конечно же, это тоже эхо войны.

Иногда мне кажется, что если завтра на нас упадёт метеорит, Миша посмотрит на меня и совершенно спокойно скажет:

— Ну, зай… эхо войны.

И вот за это я его иногда готова придушить.

Потому что он может сказать это пятьсот раз за день.

Но, наверное, именно поэтому я её и люблю.

Потому что теперь это не просто какая-то случайная фраза. Это уже часть нашего языка. Маленькая вещь, которую понимаем только мы. И даже когда она меня бесит, я понимаю: если однажды её совсем не станет, мне будет её не хватать.

Как мне будет не хватать его «котёночек», «зайка», «матурым».

Вообще забавно, как постепенно меняется язык между двумя людьми.

Когда он только начал называть меня ласково, я не могла к этому привыкнуть. Мне было непривычно самой говорить ему что-то подобное. Я долго не могла назвать его «кисунь», «зай» — как будто это было слишком близко, слишком нежно, слишком не про меня.

А потом в какой-то момент всё это стало настолько привычным, что теперь назвать его Мишей для меня почти сложнее.

Миша — это когда я злюсь.

В обычной жизни он у меня Кисунь, Зай, ещё что-нибудь своё.

И у него примерно так же.

Моё имя в его словаре — это почти чрезвычайное происшествие.

Зато есть слова, которые он говорит постоянно.

«Я тебя люблю».

«Ты красивая».

Причём последнее он говорит в совершенно любых обстоятельствах.

Когда я красивая — понятно.

Когда я без макияжа — тоже.

Когда у меня грязные волосы, помятая одежда, сонное лицо или вообще такой вид, при котором я сама на себя смотреть не хочу, он всё равно смотрит на меня своими влюблёнными глазами и говорит, что я красивая.

Иногда я думаю, что он просто видит меня совсем иначе, чем я сама.

И, наверное, это одно из самых тёплых ощущений — когда человек любит тебя не только в твоей лучшей версии.

Он любит тебя в обычной.

В сонной.

В растрёпанной.

В смешной.

В той, которая злится.

В той, которая что-то не умеет.

В той, которая иногда сама себе не нравится.

И постепенно ты начинаешь смотреть на себя его глазами.

Наверное, поэтому я так хорошо запоминаю его бытовые мелочи.

Потому что любовь вообще очень быстро перестаёт быть только про красивые моменты.

Она становится про то, как человек ест.

Как спит.

Как просыпается.

Где оставляет очки.

Как теряет вещи.

Как стоит у окна и ждёт доставку полтора часа, потому что голодный настолько, что ему уже, кажется, физически больно.

Я тогда смотрела на него и думала, что он похож на маленького ребёнка, который ждёт, когда ему наконец принесут еду.

И мне одновременно было смешно и жалко его.

Потому что я понимала, как сильно он хочет есть.

Он вообще ест невероятно быстро.

Я могу сидеть с едой полчаса, разговаривать, отвлекаться, что-то рассматривать.

Миша может поесть за пять минут.

И потом ещё хотеть есть.

Я смотрю на него и думаю: как ты вообще это делаешь?

Но меня это не раздражает.

Как не раздражают его постоянно теряющиеся очки.

И его вечные забытые вещи.

Потому что когда любишь человека, некоторые его недостатки почему-то перестают быть недостатками.

Они становятся просто им.

Вот он такой.

И ты уже знаешь, где искать его очки.

Хотя он сам, скорее всего, не знает.

Со сном у нас вообще отдельная история.

До того как мы начали спать вместе, я сразу сказала ему, насколько для меня это важно.

Мне необходимо чувствовать себя в безопасности во сне. Я хочу спать всю ночь и не просыпаться от внутренней тревоги. Для меня это не мелочь.Мы даже заранее обсуждали, что нам, скорее всего, нужны разные одеяла.

Я люблю укрываться.

Мне может быть холодно.

А Миша умеет каким-то невероятным образом забрать всё одеяло себе и завернуться в него так, что потом вернуть мне его практически невозможно.

Но в последнюю неделю, когда мы жили вместе в отеле, у нас почему-то было одно одеяло.

И каждую ночь я просыпалась.

Не от тревоги.

Не потому, что мне было страшно.

А потому что кондиционер работал, мне становилось холодно, а всё одеяло снова оказывалось под Мишей.

И каждое утро я возмущённо сообщала ему:

— Его невозможно повернуть!

Потому что это действительно было невозможно.

Он просто лежал, как будто одеяло было частью его тела.

Но самое интересное даже не это.

Перед первой совместной ночью мы договорились: никто никого не обнимает во сне. Каждый спит так, как ему удобно.

И вот человек, который когда-то говорил, что ему никто не нужен для того, чтобы спокойно спать, теперь, засыпая, говорит мне:

— Обними меня.

И я каждый раз думаю об этом.

Потому что в этой маленькой фразе для меня очень много.

Он привык ко мне.

Ему стало спокойно рядом со мной.

Ему стало комфортно, когда мои руки вокруг него.

И теперь то, что мы когда-то специально оговаривали как границу, само собой стало нашей близостью.

А просыпается он совершенно невозможно.

У него огромное количество будильников.

Ему нужно время, чтобы окончательно понять, что он уже не спит.

Иногда я думаю, что его будильник должен сначала разбудить весь дом, потом соседний дом, потом город — и только после этого Миша начинает просыпаться.

Но даже находясь на расстоянии, он умудряется сделать что-то очень своё.

Просыпается, берёт телефон, записывает мне видео.

— Доброе утро, котёнок.

И всё.

Молчит.

Просто смотрит в камеру.

И я уже понимаю: человек ещё не проснулся.

Ему нужно несколько минут, чтобы мозг окончательно подключился к реальности.

И мне почему-то очень нравится даже это.

Мне нравится знать его в таких состояниях.

Не только собранного, красивого, уверенного, когда он знает, что сказать.

А сонного.

Растерянного.

Ещё не проснувшегося.

Настоящего.

Мне нравится замечать то, что он делает автоматически.

Например, его рука.

В машине она почти всегда сама находит мою ногу.

Он может разговаривать, смотреть на дорогу, решать какие-то свои вопросы — и всё равно в какой-то момент его рука оказывается на мне.

Если он убирает её на несколько секунд, потому что нужно ответить на звонок или написать сообщение, потом снова:

— Дай мне свою ножку.

И я каждый раз замечаю это.

Ещё он автоматически целует меня в лоб.

Или в затылок.

Может просто пройти мимо, наклониться и поцеловать.

Без причины.

Без какого-то особенного момента.

Просто потому что я рядом.

У него вообще удивительная способность быть рядом по-настоящему.

Телефон у него практически никогда не молчит.

Ему постоянно кто-то звонит, пишет, что-то происходит.

Но когда мы вместе, это всё почему-то отходит куда-то на второй план.

Он не сидит рядом со мной, бесконечно обновляя сообщения.

Он не пытается одновременно быть со всеми.

Он просто проводит время со мной.

И мне кажется, именно поэтому я так хорошо запоминаю эти маленькие прикосновения.

Потому что они не выглядят как специально придуманные проявления любви.

Они просто происходят.

Рука на моей ноге.

Поцелуй в лоб.

Поцелуй в затылок.

«Обними меня».

«Дай мне свою ножку».

«Доброе утро, котёнок».

«Я тебя люблю».

«Ты красивая».

А где-то между всем этим снова:

— Ну, зай… это эхо войны.

И я закатываю глаза.

Иногда смеюсь.

Иногда злюсь.

Но каждый раз понимаю одну простую вещь.

Я уже люблю не только Мишу, которого когда-то представляла в своей голове.

Я люблю настоящего.

Со всеми его очками, которые он постоянно теряет.

С пятьюстами «эхо войны» в день.

С вечными будильниками.

С одеялом, которое он забирает себе.

С минутами ожидания еды у окна.

С привычкой есть быстрее меня.

С его сонным «доброе утро».

С руками, которые сами ищут меня.И, наверное, именно в этот момент человек становится по-настоящему твоим.

Не тогда, когда он идеален.

А тогда, когда ты знаешь его маленькие нелепости — и всё равно не хочешь, чтобы он был другим.