Прогулка

Каролина

За эти полтора месяца, казалось, мы объехали весь мир — Париж, Берлин, Мадрид, Лавангер, Амстердам, Дублин, Прага… Я перечисляла города про себя, как заклинание: будто если повторять их достаточно громко, реальность не посмеет нас вернуть обратно. В Амстердаме мы вообще такого шороху навели, что, наверное, до сих пор бармены вздрагивают при виде похожих на нас троиц. Все ночные заведения, бары, клубы, концерты — мы практически всё обошли. Вико только ходил за нами, закатывал глаза и бурчал, что ему оторвут голову, если дон узнает, сколько раз он терял нас в толпе. Но в некоторых местах он и сам не выдерживал — сдавался на полпути и растворялся среди девушек, а потом делал вид, что это «стратегическое прикрытие».

Сейчас мы в Болгарии, остановились в Софии. Здесь удивительно спокойно, будто город специально создан, чтобы прятать от мира тех, кто не хочет возвращаться к своим обязанностям. Много достопримечательностей, музеев, красивой архитектуры, парков… Воздух пахнет нагретым камнем, сандалом и чем-то ещё — таким родным, что от этого даже немного больно. Это наш последний город. Лето подходит к концу, а значит, близится день, когда мой нереальный мир рухнет, и я снова стану «принцессой» — такой правильной, распланированной, с улыбкой по расписанию. Осталось всего девять дней. Сначала я думала — четырнадцать, но, поскольку из Болгарии в Палермо ехать двое суток, мы решили вернуться за пять дней до начала учёбы. Девять дней. Звучит как срок, который можно растянуть в целую жизнь — или проскочить за один вечер. И эти девять дней должны быть шикарными. Мы сняли маленький уединённый домик, чтобы никто не мешал, чтобы не было ни звонков, ни сообщений, ни напоминаний о том, кем я должна стать.

И вот мы сидим в саду, на деревянных стульях, которые скрипят, если слишком резко откинуться назад. На столе — стакан с лимонадом, тарелка с нарезанной дыней и крошки от печенья, которые Адели упорно подбирает и складывает в аккуратную кучку, будто это какой-то тайный ритуал.

— Я предлагаю двинуть в музей, потом в галерею, а вечером пойти в бар и отдохнуть, — Адели щёлкает пальцами, как будто уже слышит музыку и чувствует ритм. Её глаза горят тем самым огнём, от которого Вико каждый раз нервно сглатывает.

— Адели, может, хватит? Давай клубы и бары оставим на отъезд? Сейчас займёмся более культурной программой, — я стараюсь говорить спокойно, но в голосе всё равно проскальзывает надежда. Хоть в одном городе обойтись без приключений — это уже победа.

Вико хмыкает, скрещивает руки на груди и качает головой так выразительно, что кажется, будто он репетировал этот жест годами.

— Вы две неугомонные девушки, два диких, неуправляемых урагана. И ты, Каролина, говоришь, что клуб — на конец отъезда? Да вы вообще не должны были ходить по клубам! Я тут пытаюсь сохранить остатки репутации, а вы…

Мы с Адели переглядываемся и смеёмся — сначала тихо, потом всё громче, пока смех не становится почти истеричным от того, как нелепо это звучит. Вико делает вид, что обижен, но уголок его губ предательски дёргается.

Адели тут же набрасывается на него с подначками:

— Ой, да ладно тебе, Вико. Ты же сам в Амстердаме танцевал на барной стойке! Не притворяйся святым.

— Это был стратегический манёвр! — бурчит он, но уже не так уверенно.

— Стратегический манёвр с коктейлем в руке и девушкой на плече? — я не могу удержаться и добавляю свою шпильку.

Он вздыхает, сдаётся и машет рукой:

— Ладно, ладно. Но если Капо спросит, я скажу, что вы меня заставили.

Я улыбаюсь, но внутри всё сжимается. Потому что Капо точно спросит. И Амо тоже. Перед тем как уехать, я так и не узнала, какие условия он выставил для нашего договора и согласился ли вообще на мои. Когда я вернусь, меня ждут разбирательства, холодные взгляды, вежливые, но острые слова, и привыкание к новой роли, которая мне совсем не по размеру.

— Девять дней, — тихо говорю я, скорее себе, чем им.

— И мы проведём их так, чтобы потом было что вспоминать, когда станет скучно или грустно, — Адели накрывает мою руку своей, тёплой и немного липкой от дыни.

Вико смотрит на нас, вздыхает, но в его глазах мелькает что-то похожее на решимость.

— Хорошо. Музей, галерея, а потом… один бар. Но только один. И я буду стоять у входа и следить, чтобы вы не исчезли в толпе.

Мы смеёмся, и на секунду кажется, что время действительно можно обмануть. Что эти девять дней станут целой жизнью, в которой нет ни донов, ни договоров, ни помолвок — только мы, этот сад, запах сандала и планы, которые мы строим так, будто у нас впереди вечность.

Согласившись на план Адели, мы пошли собираться — будто от того, как быстро мы накинем куртки и найдём потерявшиеся сандалии, зависело, успеем ли мы украсть у этого дня ещё немного свободы. В комнате пахло лавандовым спреем, который Адели везде таскала с собой, и чем-то сладковато-пряным — кажется, это были крошки от печенья, прилипшие к её рюкзаку.

— Ну, кто последний, тот покупает баклаву на всех! — крикнула Адели из коридора, уже наполовину застегнув куртку и пытаясь одновременно удержать в руках солнечные очки и карту города.

— Да я вообще не хочу эту баклаву! — буркнул Вико, но всё равно ускорил шаг, будто боялся, что ему действительно придётся платить.

Я задержалась у зеркала, поправила прядь волос, которая упрямо выбивалась из хвоста, и на секунду замерла. В отражении была не та Каролина, что сидела в кабинете Капо и слушала о «долге семьи». Здесь, в этом маленьком домике в Софии, я выглядела почти обычной девушкой — немного уставшей, немного взволнованной, но живой.

«Девять дней», — мелькнуло в голове, но я тут же прогнала эту мысль, как прогоняют назойливую муху. Сегодня у нас музей, галерея, парк. Сегодня я не буду думать о Палермо.

— Каролина, ты там уснула? — Адели постучала в дверь, приоткрыв её ровно настолько, чтобы просунуть внутрь только нос.

— Иду! — я схватила сумку, сунула туда бутылку воды и зачем-то путеводитель, который мы так и не открыли ни разу за всё путешествие.

На улице стояла прекрасная погода: небо было затянуто лёгкой дымкой, пасмурно, но не холодно, а воздух казался густым и свежим, будто его специально приготовили для долгих прогулок. Мы шли по улицам Софии, разглядывая дома — старые, с лепниной, и новые, стеклянные и строгие, как будто город пытался примерить на себя сразу несколько эпох и не мог решить, какая ему больше идёт.
Люди спешили по своим делам: кто-то с кофе в руке, кто-то с сумкой, набитой покупками, кто-то просто шёл, глядя под ноги, будто искал что-то важное в трещинах асфальта. Мы с Адели ловили взгляды прохожих, улыбались друг другу, когда замечали что-то забавное — например, кота, который важно шёл посередине тротуара, явно считая себя главным по улице.

Адели и Вико, как всегда, подкалывали друг друга всю дорогу до музея.

— Ты опять идёшь так, будто за тобой следят все камеры города! — фыркнула Адели, глядя на Вико, который то и дело оглядывался через плечо.

— Потому что за нами действительно могут следить! — возразил Вико, не теряя серьёзности.

— О, да, агенты в панамках и с фотоаппаратами уже делают снимки для досье: «Троица ест баклаву».

— Это не смешно, — пробурчал Вико, но уголок его губ дрогнул.

Они больше походили на парочку, чем на охранника и девушку, которую он должен оберегать. И в этом была своя прелесть — Вико ворчал, Адели смеялась, а я чувствовала, как напряжение, которое копилось во мне неделями, понемногу тает, растворяется в этом лёгком подтрунивании. Хотя, конечно, Адели могла заводить отношения с кем угодно, флиртовать, смеяться, не оглядываясь на титулы и договоры. А вот меня ждал Амо Висконти, сын и наследник Дона мафии, человек, с которым меня связывал не выбор, а долг. От этой мысли сердце сжалось, и я невольно замедлила шаг.

Адели заметила это на середине своей перепалки с Вико. Она вдруг замолчала, повернулась ко мне, и её лицо мгновенно стало серьёзным — будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Эй, — она подошла ближе и легонько толкнула меня плечом, не грубо, а так, чтобы вернуть в реальность. — Ты куда пропала?

— Никуда, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как дорога в горах.

Вико тоже притормозил, посмотрел на меня внимательно, без обычного ворчания.

— Если хочешь, можем не идти в музей. Можем просто сидеть в парке, есть мороженое и смотреть, как этот важный кот снова выходит на тротуар.

Я покачала головой:

— Нет, я хочу в музей. Хочу смотреть на старые картины, на статуи, на вещи, которые пережили столько всего и всё ещё стоят здесь. Хочу сегодня быть просто туристкой, которая восхищается мозаикой и спорит с друзьями, какой зал интереснее.

Адели кивнула, будто поняла что-то большее, чем я сказала вслух.

— Тогда погнали. Но сначала — спорим, что я найду в музее самую странную вещь и ты будешь обязана сделать с ней селфи?

— Спорим, — улыбнулась я, и на этот раз улыбка получилась настоящей.

Мы снова пошли вперёд, и город будто стал чуть добрее: витрины магазинов подмигивали нам отражениями, уличные музыканты играли что-то бодрое, а лёгкий ветерок шевелил листья на деревьях, словно подбадривал: «Ты справишься. Сегодня ты просто гуляешь». Пока мы шли, я ловила обрывки разговоров прохожих — на болгарском, английском, русском, — и вдруг поймала себя на мысли, что хочу запомнить этот момент: не как «день перед возвращением», а как отдельный, самостоятельный кусочек счастья.

— Знаете, что мы сделаем после музея? — заговорила я, сама удивляясь своей решимости. — Мы пойдём в парк, найдём самое высокое дерево, сядем под ним и будем есть всё, что захотим: баклаву, мороженое, хот-дог — что угодно. И не будем думать ни о чём, кроме вкуса.

Вико хмыкнул:

— Звучит как план, который может привести к проблемам с желудком.

— Зато никаких проблем с настроением! — воскликнула Адели.

И мы рассмеялись, и этот смех прогнал последние тени, которые цеплялись за меня. Но где-то на краю сознания всё равно пульсировала мысль: день «Х» приближался с каждой минутой. И хотя я старалась не зацикливаться на этом, он был там, как тёмное облако на горизонте — не сейчас, но скоро.

«Сначала дерево, потом баклава, потом… потом я подумаю об остальном», — повторяла я про себя, как заклинание.

Музей уже виднелся впереди — старое здание с колоннами и широкими ступенями, будто специально построенное для того, чтобы на них садились, болтали ногами и строили планы.

— Готовьтесь, — прошептала Адели, когда мы поднимались по ступеням. — Сейчас я найду что-то настолько странное, что ты будешь показывать это фото внукам.

— У меня не будет внуков, — буркнула я, но тут же рассмеялась над собственной драмой.

— Будет! — уверенно заявила Адели. — И они будут знать, что их бабушка однажды сбежала от мафии… ну, почти.

Вико закатил глаза, но не смог сдержать улыбку.

— Вы обе невозможные.

— Мы знаем, — хором ответили мы с Адели и переглянулись, чувствуя, как в груди снова разгорается тот самый огонь — огонь свободы, дружбы и упрямства, который заставлял нас идти вперёд, даже когда впереди маячили холодные кабинеты, договоры и чужие ожидания.