Новость

Амо

После последней перестрелки Дон отстранил меня от заданий — и это было хуже любой пытки. Вместо адреналина, свиста пуль и запаха пороха мне теперь доставались стопки бумаг, отчёты, графики, бесконечные подписи и согласования. Каждый день я сидел в кабинете, который раньше казался мне надёжным штабом, а теперь — клеткой, и методично тонул в бюрократии.
Сеть ресторанов, которую я курировал, тоже требовала внимания: проверки поставок, жалобы гостей, конфликты между менеджерами. Я разбирал эти вопросы с холодной отстранённостью, будто если буду достаточно жёстким и точным, смогу заглушить ту внутреннюю дрожь, что не давала мне покоя. Но стоило мне на секунду опустить взгляд от документов — и перед глазами снова вставала она. Каролина. Прошлая неделя выдалась особенно мучительной: я не получил ни одного отчёта о её местонахождении. Эти семь дней тишины тянулись как вечность, каждый час казался годом. Я ловил себя на том, что нервно постукиваю пальцами по столу, проверяю телефон, будто он мог вдруг ожить и выдать мне хоть строчку о ней. В такие моменты я поднимал голову, видел, как секретарь осторожно заглядывает в дверь, и тут же натягивал на лицо маску ледяного спокойствия.
А сегодня… Сегодня на моём столе лежали сразу два отчёта. Я взял их дрожащими пальцами, сам себе ненавидя эту слабость, и пробежался глазами по строчкам. Париж, Берлин, Мадрид, Лавангер, Амстердам, Дублин, Прага… Семь городов. Семь. И сейчас она была в Софии, в Болгарии. Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как кровь ударяет в виски. Её соглашение с отцом насчёт каникул подходило к концу. Значит, она скоро вернётся. Две недели. Всего две недели — и я получу свой ответ. Но эти четырнадцать дней казались мне непреодолимой пропастью.
«Неплохо она так поколесила», — прошептал я, и в груди что‑то сжалось от смеси восхищения и ярости. Мой падший ангелок. В Амстердаме она ходила по клубам и барам. Когда мне сообщили об этом, я едва сдержался, чтобы не сломать челюсть парню, который принёс эту новость. Его лицо в тот момент… Он побледнел, будто увидел перед собой не своего босса, а самого дьявола. Наверное, дней пять я ходил злее самой тёмной бури, и все в клане старались держаться от меня подальше.
«Жёстко я подсел на неё», — думал я, глядя в окно на серый город, который вдруг стал казаться мне слишком маленьким, слишком тесным для моих мыслей. Я не понимал, что же в ней так цепляло: её невинность, которая казалась почти хрупкой, или эта дерзкая искра, что вспыхивала в её глазах, когда она бросала мне вызов. Или всё вместе. Эта смесь сводила меня с ума.

В середине дня ко мне зашёл Данте. Он молча поставил передо мной стакан с виски и сел напротив, скрестив руки на груди.

— Ты выглядишь так, будто готов взорваться от любого шороха, — спокойно произнёс он.

Я хмыкнул, не поднимая глаз от бумаг.

— Просто день такой.

— День тут ни при чём. Это всё из‑за неё.

Я резко поднял голову.

— Не надо, Данте. Не лезь туда, где не просят.

Он лишь пожал плечами.

— Я не лезу. Просто вижу. И знаю, что сидеть тут и тонуть в бумажках — это не твоё. Ты сходишь с ума без дела.

— А что мне остаётся? Отец ясно дал понять: пока не приду в себя, никаких заданий.

Данте помолчал, потом наклонился вперёд, понизив голос:

— Знаешь, иногда самое сложное задание — это как раз сидеть и ждать. Держать себя в руках, когда всё внутри кричит. Настоящий лидер умеет не только стрелять, но и терпеть.

Я усмехнулся, но в его словах была доля правды.

— Спасибо за лекцию.

— Пожалуйста. Но помни: терпение — это тоже сила.

Он встал и вышел, оставив меня наедине с моими мыслями и горой документов

Ближе к вечеру ко мне зашёл отец. Его появление всегда ощущалось как порыв ледяного ветра: все в офисе будто замирали, стараясь стать незаметнее.

Дон сел в кресло напротив, положил на стол тонкую папку и посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Есть новости — произнёс он, и я сразу напрягся.

— Какие?

— В семье Капо Бернарди будет пополнение. Лаурета беременна, срок — три месяца. Практически сразу после свадьбы.

Я кивнул, пытаясь скрыть своё удивление. Лаурета, дочь Капо Джордано Рива, всегда знала свои обязанности. Для неё брак и рождение наследника были не просто личным делом, а частью большой игры.

— Она не стала тянуть, — добавил Дон, будто читая мои мысли.

— Да уж.

Отец помолчал, потом продолжил:

— Агусто Россо, Дон Испании, лучший друг моего детства. Они с Джордано держат юг. Их союз крепок. А сын Агусто, Роко… Ты его знаешь.

Я снова кивнул. Роко был старше меня на год, и у него в голове действительно водились свои тараканы. Но он был безумнее меня в сто крат — и при этом умел держать удар. Мы иногда пересекались на общих сборах, и между нами установились странные, почти дружеские отношения, построенные на взаимном уважении и осторожности.

— Это важно, — продолжил Дон. — Такие новости связывают семьи. Напоминают, что мы не просто мафиози, мы — династии. И каждый наш шаг отражается на всех.

Я слушал, чувствуя, как в груди снова шевелится это странное, колючее чувство. Мир мафии был огромным, сложным механизмом, где каждое событие имело свои последствия. И где‑то в этом механизме была и Каролина — моя личная буря, которую я пока не мог ни остановить, ни приручить.

Когда отец ушёл, я снова остался один. Взял в руки отчёты о ресторанах, попытался сосредоточиться, но мысли снова и снова возвращались к ней. Две недели. Четырнадцать дней. И тогда я наконец получу свой ответ.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Сердце замирало от предвкушения и страха одновременно: что она скажет? Что сделает? Вернётся ли она ко мне такой же дерзкой и непокорной, или эти месяцы путешествий изменили её?

«Терпение», — прошептал я, вспоминая слова Данте. Но в этот момент терпение казалось мне самым жестоким испытанием из всех.

Доделав свою работу, я отправился домой — в свою холостяцкую берлогу, где обычно мог наконец-то сбросить маску «Амо Висконти, наследника империи», стать просто человеком, пусть и ненадолго. Но стоило мне вставить ключ в замок, как внутри всё сжалось: из-под двери пробивалась полоска света. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие — я никого не ждал. Зайдя внутрь, я замер. На тумбочке у входа стояла женская сумка — знакомая, с той самой монограммой, которую я когда-то сам выбрал для неё. В гостиной горел приглушённый свет, отбрасывая длинные тени на стены, и эта тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, казалась зловещей.
Сначала мелькнула мысль: «Может, мама?» Но я тут же её отбросил. Мама не стала бы включать только один торшер, создавая этот нарочито интимный полумрак. Я сделал несколько шагов вперёд, и сердце пропустило удар. На диване, словно хищница, выжидающая момент для прыжка, лежала Натали, моя бывшая любовница. Кружевное бельё едва прикрывало её тело, подчёркивая изгибы, которые когда-то сводили меня с ума. Сейчас же от этого вида у меня внутри всё заледенело.

Два месяца. Ровно столько прошло с того дня, когда я выгнал её из кабинета ресторана. Тогда всё было иначе: жар, страсть, ярость, слившиеся в один безумный вихрь. Я был груб, жесток, не сдерживал себя — и она принимала это, стонала, впивалась ногтями в стол. А потом я резко оборвал всё. Потому что в голове, в груди, в каждой клеточке тела жила только одна мысль — о Каролине.

— Что ты тут делаешь? И откуда у тебя ключи? — рявкнул я, поднимая бровь. Голос прозвучал холоднее, чем я ожидал. Мне действительно было не до разбирательств с бывшей подстилкой, но пар нужно было спустить, иначе он разорвал бы меня изнутри.

Натали медленно приподнялась на локтях, её губы изогнулись в той самой улыбке, которая когда-то заставляла меня терять контроль.

— Амо, дорогой, я соскучилась, — промурлыкала она, растягивая слова, будто каждое из них было пропитано мёдом. — Я подумала, что ты уже отошёл от своих горячих и поспешных решений. И я поняла: секс с тобой — лучшее, что было у меня в жизни. Я была слишком импульсивна тогда. Давай вернём всё, что было…

Она медленно встала и двинулась ко мне, покачивая бёдрами, пытаясь соблазнить одним своим видом. Но во мне не шевельнулось ни капли желания. Только раздражение, колючее и острое, как осколки стекла.

— Встань на колени и сделай то, за чем пришла. На большее не рассчитывай. Или убирайся. И ключи оставь. Ты мне особо не нужна, — произнёс я спокойно, почти безразлично. Но внутри всё кипело. Я хотел проверить: осталась ли в ней хоть капля гордости? Хотя уже знал ответ. У таких, как она, гордости нет — только расчёт и жажда быть рядом с властью.

Долго ждать не пришлось. Она опустилась на колени, не сводя с меня глаз, расстегнула ремень, потом ширинку. Каждое движение было отточенным, рассчитанным на эффект. Когда-то это заводило меня, будило зверя. Сейчас же вызывало лишь глухое раздражение.

Натали достала мой член, взяла его в руку, облизнула губы, провела языком от основания до головки — всё это медленно, нарочито чувственно. Но меня не вставляло. Не было ни кайфа, ни искры, ни намёка на удовольствие. Только пустота и мысли о Каролине, которые терзали меня, как острые когти.

— Хватит. Убирайся. Ты мне противна, — рявкнул я, отшатываясь. Голос сорвался на рык. Я быстро привёл себя в порядок, стараясь унять дрожь в пальцах. Напряжение сковывало плечи, а в груди разрасталась тяжесть.

Но Натали не сдвинулась с места. Она осталась на коленях, глядя на меня снизу вверх, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не страсть, а отчаяние, смешанное с яростью.

— Я всё для тебя делала! Всё! — вдруг закричала она, резко поднимаясь. Её голос дрожал, срываясь на визг. — Так ты со мной поступаешь? Я столько лет молчала, была покорна, не нарушала правил, старалась быть для тебя лучшей! Я думала, наши отношения давно стали чем-то большим, чем просто секс. Я думала, мы скоро поженимся!

Каждое её слово било по нервам, как удары хлыста. Я спокойно прошёл к бару, налил себе виски, сделал большой глоток, чувствуя, как огненная жидкость обжигает горло. Смотрел на неё и не понимал, чем она могла меня привлечь два года назад. Что я увидел в этой женщине, которая сейчас рассыпалась на части прямо передо мной?

— Я была покорна, послушна, не нарушила ни одного правила! Старалась быть красивой, элегантной, ходила на всякие курсы! А ты обращаешься со мной, как с дешёвой шлюхой! — её истерика накатывала волнами, становясь всё громче, всё невыносимее.

Сколько можно.

Я отпил ещё немного виски, достал телефон и, не глядя на экран, набрал Давиде. В трубке раздались короткие гудки, а потом знакомый голос.

— У меня гостья, — прорычал я в трубку, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Выведи её.

Не дожидаясь ответа, я нажал «отбой». Давиде никогда не заставлял себя ждать. Через минуту дверь распахнулась, и в квартиру вошёл он — молчаливый, собранный, готовый выполнить любой приказ. Не говоря ни слова, он подхватил уже начавшую одеваться Натали, закинул её на плечо, словно она ничего не весила, и вынес за дверь.

Перед тем как уйти, он бросил мне короткий кивок и тихо произнёс:

— Всё будет сделано. Отправлю её в другую страну. Доступ в Италию закрою.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, но не до конца. Если отец узнает, что я не могу справиться с одной истеричной женщиной, меня ждёт многочасовая лекция, от которой хочется выть. Выдохнув, я подошёл к панорамному окну и уставился на огни города. Они мерцали, сливаясь в причудливые узоры, но я их почти не видел. В голове крутились мысли, одна мрачнее другой. О Каролине, о делах семьи, о том, что каждый мой шаг — это шаг по тонкому льду, который может треснуть в любой момент. Допив виски, я поставил бокал на подоконник и отправился в спальню. Сон не шёл, но нужно было хоть немного отдохнуть. Завтрашний день обещал быть не менее тяжёлым, чем сегодняшний. А может, и куда более опасным.