Утро

Каролина

Утро ворвалось в комнату безжалостно — яркий луч солнца, пробравшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, упёрся прямо мне в глаз, будто кто‑то направил туда прожектор. Голова гудела, как будто внутри устроили репетицию рок‑группы: бас бил по вискам, тарелки звенели где‑то за ушами, а вокал орал: «Вставай!» Я застонала, натянула подушку на лицо и попыталась притвориться, что меня тут нет. Но реальность была упрямой: в памяти всплывали обрывки прошлой ночи — смех Адели, бешеный ритм музыки, звон бокалов, потом… туман. А дальше — только смутное ощущение, что меня кто‑то нёс, и это явно был не принц на белом коне, а Вико, который ворчал что‑то на итальянском, и звучало это не как поэзия, а как строгий выговор.
С огромным трудом я сползла с кровати, цепляясь за каждую мебельную ножку, как за спасательный круг, и побрела вниз. На кухне царила совсем другая жизнь: бодрая, деятельная, почти оскорбительно энергичная. Вико стоял у плиты, ловко переворачивая оладьи, будто всю жизнь только этим и занимался, а не охранял наследницу мафиози. Рядом, сгорбившись над кружкой чая, сидела Адели — бледная, с тёмными кругами под глазами, но почему‑то до смешного довольная.

— Я больше не пью, — простонала я, добравшись до стула и уронив голову прямо на столешницу. — Адели, это была худшая идея в истории человечества.

Адели хихикнула — тихо, осторожно, будто боялась, что смех разорвёт ей голову изнутри.

— Зато какая история будет! Представь, лет через двадцать мы будем рассказывать внукам: «А в молодости мы с тётей Карли так зажгли в Кастель‑Сан‑Джованни, что даже телохранитель краснел!»

Вико хмыкнул, не оборачиваясь, и ловко подцепил лопаткой ещё одну порцию оладий.

— Внукам она будет рассказывать, — буркнул он. — Сначала до этих внуков дожить надо. Я вам говорил: один коктейль, не больше. А вы, две сумасшедшие, так натанцевались и напились, что мне ещё и от каких‑то парней вас отгонять пришлось. Каролина, молись, чтобы до Капо эта история не дошла, иначе мне и тебе крышка: мне — за то, что не доглядел, а тебя просто посадят под замок и ключи выбросят в океан.

Адели снова захихикала, на этот раз чуть громче, но тут же схватилась за голову и прошипела:

— Тихо! Смех — это больно!

— Вот и молчите, — строго сказал Вико, ставя перед нами тарелки с горячей едой. — Ешьте. И молитесь, чтобы еда помогла вернуть человеческий облик.

Мы с Адели переглянулись и послушно взялись за вилки. Еда действительно творила чудеса: с каждым кусочком мир становился чуть менее враждебным, а голова — чуть менее раскалывающейся.

Минут десять Вико ещё отчитывал нас, как маленьких детей, но делал это с таким юмором, что сердиться на него было невозможно.

— В следующий раз, если снова решите устроить «вечеринку века», предупреждайте заранее. Я хотя бы бронежилет надену — от ваших идей он может пригодиться.

— Да ладно тебе, Вико, — пробормотала я, чувствуя, как к щекам возвращается нормальный цвет. — Мы же не специально. Просто… хотелось почувствовать себя обычными девчонками.

Он на секунду замер, потом мягко улыбнулся — так редко, что эта улыбка казалась почти секретом.

— Вы и так обычные девчонки. Просто с очень необычной жизнью.

После завтрака мы с Адели, всё ещё пошатываясь от слабости, поплелись по комнатам — досыпать. Вико же, как всегда, был полон энергии и уже составлял какие‑то списки, проверял чемоданы и сверялся с маршрутом. Наша неделя в Кастель‑Сан‑Джованни почти закончилась — оставалось всего пять дней, но для Вико это значило, что пора готовиться к отъезду заранее, до мелочей, до последней пуговицы на рубашке.
Очнулись я уже вечером. Голова больше не грозилась расколоться, хотя тело всё ещё ныло, будто мы не танцевали, а разгружали вагоны. Я спустилась на террасу — хотелось просто посидеть в тишине, посмотреть, как солнце медленно опускается за ряды виноградников, раскрашивая небо в тёплые оттенки золота и аметиста. Вико тихо подошёл и поставил передо мной тарелку с лёгким ужином — сыр, фрукты, хлеб, чашка тёплого чая. Потом сел рядом, не навязываясь, просто оставаясь рядом, как надёжная стена, которая не задаёт лишних вопросов, но всегда готова выслушать.
Адели ещё спала — думаю, она могла проспать до завтрашнего обеда, и никто бы её не осудил.

Я долго смотрела на закат, собираясь с мыслями. Не хотелось говорить о клане, о делах, о том, что ждёт меня в будущем. Но один вопрос жёг изнутри, не давая покоя.

— Вико, скажи мне… Когда отец отправил меня три года назад, спустя два месяца после смерти мамы, в пансион, что он сказал своим людям? Почему я так резко исчезла?

Вико помолчал, будто подбирая слова, чтобы не ранить.

— Капо особо ничего не сказал. Просто сообщил, что вас отправили в закрытую школу — для отдыха от нашего мира. Не больше. Я тогда не так давно стал охранником вашего отца. В основном рядом с ним был мой брат — он всегда держался ближе. А я появлялся, когда Капо был на заданиях от Дона. После одного такого дела ваш отец взял меня под крыло — сказал, что я показал себя с хорошей стороны. Так я и оказался в личной охране. Но я не так много знаю, и не ко всем вещам у меня есть доступ. Я ещё не настолько высоко поднялся по лестнице, чтобы слышать все шепотки.

Я кивнула, глядя, как последние лучи солнца ложатся на листья винограда, превращая их в золотые монеты.

— Понятно, Вико… Ты у меня в охране… Значит, Капо явно сообщил тебе…

Я не успела договорить. Вико снова понял, как тяжело мне даются эти слова, как комом встают в горле любые упоминания о будущем, о том, что решено без моего голоса.

— Вы о помолвке с Амо Висконти? — тихо спросил он, не глядя на меня, будто давая мне право не отвечать, если не хочется.

Я вздрогнула, но не от холода — от того, как буднично прозвучало это имя, как будто речь шла не о моей судьбе, а о расписании поездов.

— Да… — прошептала я.

— Вся охрана в курсе, что готовится договор, — спокойно продолжил он. — Прежде чем мы уехали, я получил чёткие указания: не давать вам сближаться с противоположным полом и не допускать других… скажем так, «романтических инцидентов». Хотя вчера я позволил вам напиться в клубе и вообще туда пойти.

На последних словах он чуть усмехнулся, и эта усмешка была такой тёплой и человечной, что мне вдруг захотелось плакать — но не от горя, а от того, что среди всей этой мафиозной строгости и правил нашёлся человек, который иногда позволял себе быть просто человеком. Я молча похлопала его по плечу, встала и тихо пошла обратно в комнату. Сил на разговоры больше не было. Да и не хотелось сейчас ничего решать, ни о чём думать. Хотелось просто закрыть глаза и дать себе ещё немного времени побыть просто Карли — не наследницей, не невестой, не частью большого плана.

Уже у двери я обернулась и тихо сказала:

— Спасибо, Вико. За оладьи. За то, что вытащил нас из клуба. И за то, что иногда делаешь вид, будто не замечаешь, как мы нарушаем все возможные правила.

Он чуть склонил голову, снова улыбнулся своей редкой, тихой улыбкой.

— Не за что. Но про ночные клубы и море алкоголя… давай договоримся: в следующий раз — только лимонад. И танцы на террасе.

Я рассмеялась — тихо, без надрыва, просто от того, что стало чуть легче.

— Договорились. Больше никаких клубов. По крайней мере, до следующего раза.

И, закрыв за собой дверь, я наконец позволила себе расслабиться. Пусть мир подождёт ещё немного. Сегодня мне хотелось просто спать, видеть хорошие сны и верить, что где‑то между правилами и приказами всё‑таки есть место для маленькой, но настоящей свободы.