Закон

Амо

Музыка долбит по ушам, вибрирует в груди, отдаётся в висках тяжёлым ритмом, а перед глазами — калейдоскоп огней и тел: на шесте крутятся девочки, каждая — тень, не способная затмить ту единственную. Ещё одна сидит у меня на коленях, извивается, тянет руки к плечам, пытается поймать мой взгляд, но он скользит сквозь неё. Я здесь, но мыслями — в другом месте, в другой сцене, с другим голосом. После того как уехал от Дона, я пытался работать, гнать мысли прочь, зарыться в дела, чтобы хоть на минуту не слышать эту фразу, что крутится в голове, как проклятие: «До дня помолвки, после неё и до самой свадьбы она отказывается встречаться с Амо Висконти».

Сука. Она решила поиграть со мной.

Маленький хитрый ангел. Думаешь, ты умнее? Хитрее? Ошибаешься. Ты разбудила зверя, которого нельзя будить. И теперь этот зверь не успокоится, пока не услышит из твоих собственных губ: «Да». Ты будешь согласна на мои условия — иначе через месяц я подрежу тебе крылья так, что ты даже не сможешь притворяться, будто у тебя есть выбор.
Чёрт. Решил отдохнуть, а сам опять сижу здесь, в этом гуле, в этой мишуре, и прокручиваю в голове её образ, словно на репите. Каждый изгиб, каждый взгляд, каждое слово, брошенное с насмешливой полуулыбкой. Нет, моей ангелу замены нет. Ни одна из этих девочек не умеет так смотреть — так, будто знает, что держит меня на крючке, и всё равно делает шаг ближе.

Напряжение стягивает грудь стальным обручем, и я понимаю: сегодня оно не уйдёт. Ни делами, ни разговорами, ни этим фальшивым весельем. Решив хоть немного приглушить эту чёртову тягу, зову официанта и бросаю коротко:

— Текилы. Много.

Сейчас только день, а я пытаюсь залить это пламя, хотя знаю: оно не погаснет. Алкоголь лишь раздует его, сделает ярче, злее.
Пока официант пробивается сквозь толпу, я снова смотрю на девочку, что сидит у меня на коленях. Она хихикает, облизывает губы, тянется ко мне, будто хочет украсть хоть каплю моего внимания. Но я останавливаю её лёгким движением пальца, не отрывая взгляда.

— Малышка… — мой голос звучит низко, почти шёпотом, но в нём столько тяжести, что она замирает. — Ты можешь порадовать меня. Но не так.

Она не дура — понимает намёк мгновенно. Хитрая улыбка мелькает на её лице, она соскальзывает с колен, опускается передо мной на колени, и в этом движении — не покорность, а игра, предвкушение. Проводит ноготками по ткани, едва касаясь, дразнит, тянет момент, пока я сжимаю кулаки, сдерживая импульс схватить её за запястье и ускорить этот танец.
Но я не делаю этого. Потому что в этой игре мне не нужна она. Мне нужна та, что запретила себе быть со мной. Та, что думает, будто поставила границу, которую я не посмею пересечь.

Я слегка наклоняюсь вперёд, и мой голос становится почти ласковым — и от этого ещё более опасным:

— Давай. Покажи, на что ты способна. Но помни: это лишь тень того, что я хочу на самом деле.

И пока она следует моему молчаливому приказу, я закрываю глаза на секунду, и перед внутренним взором вспыхивает другой образ — её. Моего ангела. Упрямого, дерзкого, непокорного. И в груди снова разгорается огонь, который никакая текила не сможет потушить.
Как только я чувствую, как пальцы девчонки скользят по ткани, расстегивая ширинку, а её дыхание обжигает кожу — в кармане вибрирует телефон. Резкий, настойчивый звук, будто удар хлыста по тишине.

«Сука!» — я сжимаю скулы так, что зубы скрипят, и сквозь стиснутые зубы вырывается грязное ругательство. Отталкиваю девчонку — грубо, без сожаления. Она отлетает назад, ударяется бедром о край стола, и в её глазах мелькает обида, смешанная со страхом. Мне плевать. Я рывком поправляю джинсы, застёгиваю пряжку с металлическим щелчком — холодным, окончательным. Не глядя на неё, шагаю к выходу, на ходу выхватывая телефон.

— Ублюдок, ты испортил мне веселье! — рычу я в трубку, и голос мой звучит низко, с хрипотцой, будто из самой глотки рвётся звериный рык.

А Марко лишь ржёт в ответ — этот чёртов котяра всегда веселится, когда пахнет порохом.

— Я вечером тебя развлеку, — отмахивается он, голос бодрый, почти игривый. — Сейчас отец скинул одну интересную инфу: надо выследить одного типа. Кажется, мы нашли того, кто работает на Масару. Кто-то из наших сливает ему данные.

Как только Марко произносит слово «предатель», весь алкоголь в крови будто испаряется в одну секунду. Вместо него по венам несётся ледяной адреналин — острый, звенящий, как натянутая струна. В груди разгорается хищное предвкушение, и я чувствую этот запах — запах добычи, запах охоты. Он въедается в ноздри, будоражит инстинкты, заставляет сердце биться в ритме приближающейся бури.

Я задаю только один вопрос:

— Кто?

И уже через минуту мчусь к месту слежки.

Энзо Редже — недавно ставший Капо. Хороший послужной список перед Доном, безупречная репутация… Пешка, которая сделала неверный ход. Сегодня весь его род умрёт — и в этом будет виноват только он. Таков наш мир: если Капо нарушает законы, уничтожают весь его род. Без пощады. Без оглядки на возраст. Дети, женщины, старики — все падают под одним мечом, чтобы остальные помнили: предательство — это приговор не только для тебя, но и для тех, кто носит твоё имя.

Через два часа я на месте. Не думал, что Энзо живёт так далеко. Дом его не похож на привычные жилища Капо — скромный, почти неприметный. Это второй раз на моей памяти, когда рядовой солдат поднимается до Капо не по крови, а по заслугам. Обычно эти места передаются по наследству, но даже в нашем жёстком мире случаются исключения. Правда, цена за них всегда слишком высока.
Подходя к дому, я замечаю Марко и Дино. Дино — сын Данте, нашего безопасника. Что он тут делает? Мы учились вместе, проходили подготовку, но наши пути разошлись: мы с Марко тренировались у Матео — в самой жёсткой школе, где из нас выковывали сталь. Дино же попал к какому-то младшему капитану — его подготовка была иной, мягче. Я не думал, что его станут посылать на такие задания.

— И на кой чёрт ты тут делаешь? — бросаю я, прожигая Дино взглядом.

Он пожимает плечами, пытается улыбнуться, но в глазах читается напряжение.

— Амо, да ладно тебе… Зато не скучно. Ты сегодня бешеный — рядом с тобой вообще находиться опасно. Да и Дино хоть чуток прикроет, если что? — Марко снова шутит, как будто мы не на грани кровавой расправы, а на обычной прогулке.

— Что имеем? Что-то выяснили? — перебиваю я, не сводя глаз с дома Энзо. Мы прячемся в густой тени, сливаясь с тенями. Воздух тяжёлый, пропитанный ожиданием, и кажется, что даже ветер замирает, боясь выдать наше присутствие.

— Пока ничего, — отвечает Марко, становясь серьёзнее. — Но пока он увозил сына в школу, мы пробрались в дом и закинули жучок. Связь 24/7, всё идёт напрямую к Данте — и на запись, и в прямой эфир. Если на записи будет хоть намёк на предательство, мы входим, забираем его, а дальше… Дон вынесет вердикт.

Я слушаю, киваю, но мысли мои где-то далеко. Мне плевать на судьбу семьи Редже. Единственное, что жжёт изнутри, — вопрос о Каролине. На какое условие она согласится: видеть меня хоть изредка или лишиться одного крыла через месяц? Я не собираюсь играть с ней в долгие игры. Я ставлю всё на кон — ва-банк.
Ещё час мы наблюдаем за домом. Напряжение сгущается, становится почти осязаемым. И вот, когда мы уже собираемся уходить, у Дино звонит телефон. Один взгляд, один короткий кивок — и мы срываемся с места, летим к двери Энзо. Без стука, без церемоний, без вежливости. Врываемся внутрь, как шторм, сметающий всё на своём пути.

Энзо стоит посреди гостиной, прижимая к себе сына и жену, пряча их за спиной. В его глазах нет удивления — только обречённость. Он знал, что рано или поздно за такими, как он, придём мы или Матео.

— Прошу… Умоляю… Не трогайте моего сына… Он ещё мальчик! — голос Энзо дрожит, ломается, звучит жалко и отчаянно.

Эта падаль смеет просить меня о пощаде. А мальчишка, уткнувшись в ноги матери, плачет навзрыд, его плечи вздрагивают от рыданий. Он не понимает, что натворил его отец. Не понимает, что одним своим существованием подписал себе смертный приговор.
Я киваю. Дино хватает женщину, Марко — ребёнка, и они уводят их прочь. Их крики растворяются в темноте, оставляя после себя звенящую пустоту.

Прежде чем схватить Энзо, я задаю один вопрос:

— Это твоя благодарность за повышение?

Он молчит. Я и не жду ответа. Его глаза говорят больше, чем любые слова: в них — страх, вина и горькое осознание того, что он сам загнал себя в эту ловушку.

Схватив ублюдка за воротник, я одним резким движением вбиваю кулак ему в висок. Хруст костей, глухой удар — и он оседает на пол, теряя сознание. Вытаскиваю его из дома, швыряю в багажник машины и сажусь за руль. Двигатель рычит, как голодный зверь, готовый к новой охоте.
Пока еду к Дону, в голове крутится одна мысль: за что он так со своей семьёй? Мальчишке лет шесть, он только начал проходить обучение, только-только начал понимать, что значит быть частью клана. А собственный отец отправил его на верную смерть. От этой мысли внутри всё сжимается, но я гоню её прочь. В нашем мире нет места слабости. Здесь выживают только те, кто умеет быть безжалостным.
Доехав до особняка Дона, я киваю охране: вытащить Энзо из багажника и доставить на суд. Такие дела не решаются в подвалах или на складах. Суд проходит в главном зале — там, где когда-то отец и мать отмечали годовщину. Это единственная комната, способная вместить весь клан и скрыть от посторонних глаз то, что здесь творится. Мир, где правосудие вершится по своим законам.

Отец уже стоит на сцене — прямой, неподвижный, словно высеченный из камня. Рядом с ним — Алвиз Верди, Вито Бернарди, Данте Моро, Элмо Эко. Все те, кто годами был близок к нашей семье, кто передавал верность из поколения в поколение. Раньше наша семья никогда не заключала браков с приближёнными, но отец решил изменить традицию. Но об этом — в другой раз. Сейчас — суд. И я должен быть холодным, собранным, безжалостным.
Вокруг уже собралась вся верхушка клана: Капо, капитаны, солдаты. В зале стоит мёртвая тишина, густая, тяжёлая, как перед грозой. Не хватает только нас. Мы с Марко входим и направляемся к сцене — наши места давно определены. Дино останавливается в толпе. Он знает своё место: пока его не позовут, он остаётся в тени, даже если его отец — Данте. Секреты клана открываются не всем и не сразу.

Голос отца разносится по залу — грубый, стальной, не терпящий возражений:

— Все знают, почему мы здесь собрались. Все знают, что клан собирается в таком составе только в одном случае — для суда! Сегодня мой сын Амо и сын Консильери Марко поймали крысу, которая годами была кому-то другом, а кому-то — братом.

В зале ни звука. Все замерли, ожидая имени предателя. Отец кивает одному из охранников, и в центр зала выводят Энзо Редже. Его лицо — сплошная гематома, уже избито до неузнаваемости. Из него вытянули всю информацию, пока мы собирались здесь.

— Сегодня здесь и сейчас закончится твой род! На твоих глазах! — слова отца падают, как тяжёлые камни, разбивая тишину.

Дон стоит неподвижно, холодный и беспощадный. Он знает: чтобы другие запомнили урок, должна пролиться кровь. Даже если это кровь ребёнка или женщины. Но отец не так прост. Он всегда принимает решения с ясной головой.
Я уже знаю: все, кто носил имя Редже, кроме троих, мертвы. В живых остались только Энзо, его сын и жена. Трое последних. И теперь судьба этих троих висит на волоске.
Энзо бледен, его трясёт мелкой дрожью. Дон спускается со сцены и встаёт напротив предателя, глядя на него так, будто видит насквозь, до самой тёмной сути души.

Тишину снова разрывает голос отца:

— За или против? Я буду сегодня милостив и не убью маленького ребёнка предателя. Но мальчик понесёт наказание за отца!

По залу прокатывается ропот, возмущённые голоса сливаются в единый гул. Отец ждёт, пока все выскажутся, а затем поворачивается ко мне и едва заметно кивает — молчаливый знак, что я, как наследник Дона, могу высказать своё мнение.

Я делаю шаг вперёд. Голос мой звучит твёрдо, холодно, как лезвие:

— Ребёнок не несёт грехов отца. Да, в нём его кровь, но он должен понести наказание. Пусть Энзо вырежет глаз своему сыну — это будет равноценным возмездием за предательство. Око за око.

Зал замирает на мгновение, а затем, как один, все выкрикивают:

— За!

Я стою и смотрю, как на сцену выводят мальчишку и его мать. Женщина прижимает сына к себе, её руки впиваются в его плечи, будто она хочет спрятать его в себе, защитить от этого жестокого мира. В её взгляде — чистая, первобытная ярость, направленная на мужа. Она не смотрит на Дона — её статус не позволяет. Она ниже, она не имеет права. Но её ненависть к Энзо горит ярче любого огня.

Таков наш закон. Таков мир мафии.