Условие

Амо
После вчерашнего вечера я сходил с ума — метался между дикой радостью и слепой яростью, а в голове роился такой ураган мыслей, что казалось, ещё немного — и череп просто не выдержит этого давления. Но больше всего меня бесило то, что Каролина, прежде чем уйти, снова надела эту ледяную маску — стала холодной, бездушной, будто между нами и не было тех искр, что чуть не подожгли весь зал. Я не понимал, что взбесило меня сильнее: то, что я так явно выдал свои чувства и привлёк её внимание, или то, что она ушла, не дав ни намёка на ответ, оставив меня висеть в этой мучительной неопределённости, как рыбу на крючке.
Сутки я кипел такой яростью, что все мои люди старались держаться от меня подальше, шарахались при одном моём взгляде, будто я был ходячей бомбой с тикающим таймером. Даже Марко, обычно не терявшийся ни при каких обстоятельствах, предпочёл скрыться с горизонта и не показываться до сегодняшнего дня. Такой расклад мне категорически не нравился — я терпеть не мог, когда мои люди начинали вести себя как перепуганные кролики.

Я уже битый час молотил боксёрскую грушу на ринге, вкладывая в каждый удар всю эту кипящую внутри бурю. Кулаки горели, костяшки саднили, на коже проступали ссадины, а из одной особенно глубокой царапины медленно сочилась кровь — алая капля сползла по костяшке и упала на пол, оставив крошечный тёмный след. Мне нужно было выпустить пар, иначе я бы начал действовать, руководствуясь одной лишь чистой яростью, и последствия могли стать необратимыми. Марко стоял у ринга, наблюдая за мной, и улыбался, как Чеширский кот, — эта его невозмутимость только сильнее подливала масла в огонь.

— Амо, хватит уже, ты тут больше часа. Нас ждёт Дон. Мой отец звонил — с ним связывался юрист Бернарди. Девчонка согласилась на помолвку.

Я резко остановился, будто время замедлилось, и мир на секунду замер вместе со мной. В голове гулко стучала кровь, а внутри всё оборвалось. Как в замедленной съёмке, я повернулся к Марко, выжидательно уставился на него, приподняв бровь, и ждал, пока он насмотрится на мою реакцию. А он вдруг начал хохотать — так громко и безудержно, что на него обернулись все, кто был поблизости, включая старого Джино, который от неожиданности чуть не уронил стопку полотенец.

— Бля… Чувак… Подожди, сейчас проржусь… Сука, ты бы видел своё лицо! Прямо как у кота, которому показали огурец!

Он стоял и заливался смехом, этот ублюдок, которому было весело, пока я пребывал в полном ошеломлении. «Каролина дала согласие? Или это какая-то ошибка? Или речь вообще не о ней?» — мысли метались, как загнанные звери. Не в силах больше выносить эту пытку неопределённостью, я сорвался с ринга и рванул в раздевалку. Сбросил с себя пропотевшую одежду, почти не замечая, как ткань цепляется за саднящие ссадины на руках, и ворвался в душевую. Включил холодную воду на полную мощность — ледяные струи обрушились на разгорячённое тело, обжигая кожу.
Капли били по плечам и груди, мышцы судорожно сжимались от резкого холода, а по коже бежали мурашки. Я упёрся ладонями в кафельную стену, позволяя ледяной воде хлестать по лицу, смывая жар, ярость и ту самую огненную смесь адреналина и отчаяния, что бурлила в венах. Постепенно пелена ярости начала рассеиваться, уступая место холодной, звенящей ясности — но вместе с ней пришла и другая, куда более тяжёлая мысль: теперь всё изменилось. И назад дороги уже не было.

Сев в тачку, мы с Марко рванули к отцу. Мотор рычал, будто разделяя моё внутреннее напряжение, а по трассе летели так, что мир за окном сливался в размытую полосу. В салоне гремела музыка — какой‑то тяжёлый бит, от которого вибрировали рёбра, но даже он не мог заглушить мысли о Каролине.

Марко что‑то строчил в телефоне и давил лыбу, будто знал какой‑то секрет, который мне пока не положено было слышать. Я вцеплялся в руль до побеления костяшек, чувствуя, как под кожей пульсирует эта невыносимая смесь ярости и нетерпения.

«Мой ангел… Такой маленький, хрупкий на вид — и при этом внутри у неё бушует ураган». Я хотел себе взрослую, расчётливую, холодную до безразличия спутницу — а вместо этого меня тянуло к этой девчонке, которая была умна не по годам, не боялась смотреть в глаза опасности и сама старалась пугать оппонента. В её взгляде сплетались огонь и лёд, в каждом движении сквозила королевская гордость. «Что же ты прячешь под этой маской, Каролина? Какую тайну бережёшь так отчаянно?» — эта мысль сверлила мозг, не давая покоя.

Из водоворота мыслей меня выдернул Марко:

— Смотри, какая девочка! Блин, ну что вытворяет… — он ткнул экраном мне под нос, показывая видео: девчонка крутилась у шеста, выгибаясь в немыслимых позах, играя взглядом на камеру.

Я мельком глянул и отвернулся, чувствуя, как внутри всё сжимается от раздражения.

— Пойдёт, но не моё, — хмыкнул я и вдавил педаль в пол. Стрелка спидометра поползла вправо, будто скорость могла заглушить эту глухую, грызущую изнутри тоску по той единственной, которая мне действительно была нужна.

Минут через тридцать мы были у дома Дона. Подъезжая, я почувствовал, как в венах снова закипает кровь — не от страха, а от предвкушения, от этой острой, почти болезненной жажды обладать Каролиной. Она была моей добычей, моим ангелом, моей звездой, и мысль о том, что кто‑то может встать между нами, заставляла пальцы судорожно сжиматься.

Выйдя из машины, мы направились к кабинету отца. Едва переступив порог, я сразу заметил: тут собралась целая делегация — моя мать с её непроницаемым, как маска, лицом, наш юрист Уберто с папкой, будто готовой выстрелить условиями, и Алвизе, отец Марко, который смотрел на меня с тем особым прищуром, в котором читалось: «Сейчас будет жарко».

Меня это одновременно настораживало и разгоняло кровь — как перед боем, когда знаешь, что сейчас начнётся самое главное.
Дон поднял на меня тяжёлый взгляд — такой, от которого у врагов каменела кровь, а дыхание замирало где‑то в горле. Но меня этот взгляд не пугал. Да, его боялись все, перед ним склонялись, трепетали — а я испытывал к нему только глубокое, выстраданное уважение.

— Слишком долго. Я звонил час назад. Что вы вдвоём опять делали, раз у тебя, Амо, все костяшки разбиты? — его голос прозвучал как удар хлыста.

Я выдержал этот взгляд, не моргнув, и ответил спокойно, почти деловито, хотя внутри всё клокотало:

— Прошу простить за опоздание. Был в спортзале, на ринге. Нужно было приобрести ясность разума.

Дон чуть склонил голову, будто взвешивая мои слова, а потом кивнул:

— Начнём. Сегодня юрист Бернарди связался с нами и выдвинул условия Каролины. Теперь ждём с твоей стороны встречных требований. Уберто, зачитай, что запросила мисс Бернарди.

Уберто раскрыл папку, достал лист бумаги, пробежался глазами по строчкам, и у меня сердце пропустило удар. От предвкушения кровь побежала быстрее, горячее, будто по венам лился расплавленный металл. Что же такого мог потребовать мой ангел?

— Дочь Капо, мисс Бернарди, поставила следующие условия. Первое: вступление в брак — после совершеннолетия, ровно через месяц после дня рождения.

Это я уже знал — она озвучила это ещё на вечере. Но нетерпение грызло изнутри: что дальше? Что ещё она приготовила?

— Второе: до дня помолвки, после неё и до самой свадьбы она отказывается встречаться с Амо Висконти.

В этот момент мир будто замер. Время растянулось, стало вязким, как смола. В крови вскипела ярость, такая жгучая, что перед глазами поплыли красные пятна. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, а в груди разрастался огненный шар, грозивший разорвать меня изнутри.

«Она не могла этого сделать. Не могла так поступить. Не после того, как между нами искрило так, что воздух плавился. Не после того, как её дыхание замедлялось, когда мы танцевали, будто весь мир переставал существовать…»

Я стискивал зубы, сдерживая рвущийся наружу рык, стараясь не дать ярости выплеснуться и не разнести этот кабинет в щепки. Марко покосился на меня с тревогой, а Дон бросил такой взгляд, от которого становилось ясно: если я сейчас отпущу контроль, он не станет тратить слов — просто пустит пулю в лоб. И я знал, что он сделает это без колебаний.

Уберто, будто не замечая напряжения в комнате, продолжил:

— В‑третьих, мисс Бернарди требует не вмешиваться в её жизнь и до дня помолвки не оглашать, что они с Амо связаны даже устным договором.

Он закончил и поднял глаза, переводя взгляд с Дона на меня, ожидая реакции. Тишина в комнате стала почти осязаемой, густой, давящей.

Я стоял, стиснув челюсти, и сквозь зубы, так, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри бушевал ураган, произнёс:

— Она не получит эти условия в таком виде. Выдвини моё встречное требование: после помолвки мы будем появляться в свете вместе — минимум два раза в неделю. Я не собираюсь прятать свою невесту, не собираюсь делать вид, что её не существует. Это моё единственное условие. Либо они принимают его, либо свадьба состоится через месяц — и никаких отсрочек.

Слова прозвучали как приговор, жёсткие, окончательные. В комнате повисла тяжёлая пауза, в которой слышалось только моё рваное дыхание и тихий шелест бумаги, которую Уберто аккуратно укладывал обратно в папку.

Я коротко кивнул Дону, извинился за резкость и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Дверь за мной закрылась с тихим, почти вежливым щелчком — контраст с бурей, бушевавшей внутри, был почти смешным.

Снова накатила ярость — такая, что требовала выхода. Мне нужно было сбросить это напряжение, иначе оно разорвёт меня на части. Единственный выход — либо работа, либо ринг, либо хороший глоток крепкого алкоголя. И я решил: сегодня я совмещу всё сразу. Работа, ринг и бутылка — пусть хоть что‑то заглушит эту боль, эту жажду, эту бесконечную, выжигающую изнутри потребность обладать той, что поставила весь мир на паузу одним своим условием.