Глава 3

Глава 3.

В горах он всегда приходил без предупреждения — не подкрадывался, не просачивался исподволь, а сразу лез под кожу, ложился на камень и вытягивал из воздуха остатки ночного тепла. Для обычного цера такая сырость была бы пыткой. Для Рин — только неудобством. Она чувствовала холод глухо, будто сквозь несколько слоёв ткани, но и этого хватало, чтобы признать неприятное: на одном упрямстве до утра она не дотянет.

Хотя, разумеется, собиралась попробовать.

Из расщелины они ушли ещё затемно. Рейвон не позволил задержаться рядом со следом разлома, а Рин была слишком истощена, чтобы спорить долго и с прежним блеском. Впрочем, один раз она всё же попыталась — скорее из чувства долга перед собственным характером.

— Я вполне способна идти сама, — сухо сказала она, когда он в третий раз подхватил её за локоть на осыпающемся склоне.

— А я вполне способен смотреть, как ты красиво летишь лицом в камни, — отозвался он. — Но почему-то опять выбираю не развлечение, а здравый смысл.

— Это потому что у тебя отвратительный вкус.

— Нет, ведьма. Это потому что у меня отвратительная привязанность.

Рин тогда бросила на него короткий взгляд.

Слишком короткий.

И промолчала.

Теперь они устроились в полуразвалившемся гроте, который когда-то, вероятно, служил стоянкой охотникам, контрабандистам или просто тем, кто не хотел умирать под открытым небом. От прежнего убежища остались каменный навес, часть стены из потемневших блоков и старое кострище, забитое мокрым пеплом.

Рин уставилась на него сразу.

На чёрное нутро очага.

На копоть.

На обугленные трещины в камне.

На память о пламени.

И первой отвела взгляд.

— Даже не думай, — негромко произнёс Рейвон, стоявший у входа.

— О чём именно?

— О том, чтобы снова делать вид, будто тебе не нужен свет. Мне плевать, мёрзнешь ты или нет. Но я хотя бы хочу видеть, если ты начнёшь разваливаться.

— Как трогательно.

— Я серьёзно.

Рин ничего не ответила. Прошла вглубь грота и опустилась на колени у дальней стены. В самом начале движение вышло плавным, почти обычным, но стоило левому крылу коснуться камня, как боль полоснула под лопаткой и её лицо на миг стало совсем пустым.

Рейвон, конечно, заметил.

Он замечал слишком многое.

— Сними плащ, — сказал он.

— Ты сегодня особенно приказной.

— А ты сегодня особенно похожа на плохо собранный труп.

— Какой слог. Я начинаю подозревать в тебе тонкую натуру.

— Снимай, Рин.

Она не любила, когда он повторял дважды.

Не потому что боялась — просто именно в такие моменты за его грубостью начинало проступать что-то слишком прямое. Слишком настоящее. То, на что легче огрызнуться, чем смотреть в упор.

Рин подняла руки к застёжке мантии. Пальцы слушались хуже обычного. Металлический крючок выскользнул раз, другой. На третий она тихо цыкнула, собираясь, кажется, сообщить миру что-нибудь злое и заслуженное, но Рейвон уже оказался рядом.

— Дай сюда.

— Я сама…

— Да, я вижу.

Он опустился перед ней на корточки. Его движения всегда были странной смесью хищной резкости и почти неприличной точности, той самой, что появляется только у существ, слишком часто трогавших что-то хрупкое.

Или кого-то.

Пальцы быстро расстегнули застёжку. Ткань соскользнула с плеч Рин, открывая тонкую шею, незаживший до конца ожог и повреждённое крыло.

Рейвон замолчал.

Рин не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: зрелище ему не нравится.

Обожжённая маховая часть выглядела скверно даже по её меркам. Несколько перьев слиплись чёрными жёсткими прядями, часть осыпалась совсем, и у основания крыла проступала слишком светлая кожа, под которой едва заметно мерцали серебряные прожилки. Там, где у живых шла кровь, в ней временами светилась сама суть.

Серебро под кожей.

Серебро в ранах.

Серебро в её природе.

Рейвон медленно поднял руку.

Задержал пальцы у крыла.

— Больно? — спросил он.

Рин чуть вскинула бровь.

— Нет. Я просто решила выглядеть трагично.

— Я сейчас уйду.

— Ты врёшь.

— Уйду и дам тебе сдохнуть.

— Вот это уже похоже на заботу.

Пальцы всё-таки коснулись крыла.

Осторожно.

Даже слишком осторожно для него.

Рин резко втянула воздух сквозь зубы — не от боли самой по себе, а от того, сколько внимания было в этом движении. Он поддержал край крыла снизу, чтобы не тянуть повреждённые перья, и сразу нашёл то место, где легче держать вес.

Она не любила такие моменты.

Они делали её слишком настоящей.

Слишком телесной.

— Скажи что-нибудь мерзкое, — тихо бросила она.

Рейвон поднял глаза.

— Ты отвратительно выглядишь.

— Спасибо.

— И пахнешь как подгоревшая катастрофа с перьями.

— Так уже лучше.

Только после этого Рин позволила себе чуть расслабить плечи.

Рейвон тихо хмыкнул и отошёл к старому кострищу. Она сразу насторожилась.

— Я сказала — не надо.

— А я сказал — заткнись.

Он присел у очага и провёл ладонью над мокрым пеплом. Тень его сущности скользнула по копоти, впиталась в древнюю гарь — и изнутри кострища с сухим щелчком вспыхнул тусклый синеватый огонь.

Не настоящий.

Не тёплый по-человечески.

Не живой.

Духовное пламя.

Оно почти не грело воздух, но давало свет и подсушивало пространство вокруг. Достаточно, чтобы Рейвон видел её лучше. И достаточно, чтобы Рин не приходилось смотреть на обычный огонь.

Она наблюдала за язычками синего света молча.

— Вот так уже красивее, — заметил он, явно довольный собой.

— Ты учишься деликатности. Меня это настораживает.

— Не переживай. Моя мерзость никуда не делась.

Он вернулся с куском относительно чистой ткани, найденной среди старого тряпья. Материя пахла пылью, камнем и древней сыростью, но это было лучше, чем ничего. Рейвон опустился рядом и кивнул на её шею.

— Подними волосы.

Рин очень медленно повернула к нему лицо.

— А дальше? Прикажешь ещё и повернуться?

— Да.

Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором медленно накапливалось церемонное презрение.

— Чудовище без воспитания.

— От старой ведьмы слышу.

Но всё-таки повернулась боком. Правой рукой собрала волосы и перекинула их через другое плечо. Обгоревшие, укороченные пряди всё равно остались у шеи, и Рейвон сам отвёл их в сторону.

В синем свете ожог казался резче. От основания шеи к ключице тянулся неровный след, уже начавший стягиваться, но всё ещё воспалённый по краям. Серебристая эссенция больше не текла, однако под тонкой кожей продолжали мерцать крошечные живые нити, будто тело переплетало само себя заново.

Рейвон осторожно промокнул остатки влаги.

Рин вздрогнула.

— Больно? — спросил он снова.

— Нет.

— Ложь.

— Ты идиот.

Он проигнорировал реплику так же спокойно, как всегда игнорировал всё, что не вписывалось в его планы. Пальцы задержались на её ключице чуть дольше, чем требовалось.

— Не люблю, когда тебя ранят, — сказал он вдруг.

Рин повернула голову слишком резко.

— Что?

На лице Рейвона на миг мелькнуло что-то почти человечески досадливое, будто он и сам не собирался произносить это вслух.

— Я сказал, ты потом становишься ещё невыносимее.

— А, — тихо отозвалась она. — Вот теперь ты снова похож на себя.

— Какая жалость.

Но отголосок первой фразы всё равно остался под кожей — куда глубже, чем ей хотелось.

Рейвон занялся крылом.

С испорченными перьями он обращался куда бережнее, чем Рин ожидала бы от кого угодно. Осторожно отделял слипшиеся пряди друг от друга, счищал застывшую жгучую слизь, местами коротким движением когтя срезал то, что уже не восстановить. Там, где перо было не спасти, лучше было убрать его совсем и дать вырасти новому.

Рин терпела молча.

Почти.

Когда он добрался до особенно чувствительного места у основания маховой части, она резко дёрнула крылом.

— Не там, — процедила сквозь зубы.

— А где? Нарисуй карту своих страданий.

— Если ещё раз пошутишь, я воткну в тебя смычок.

— Его сейчас нет.

— Значит, голыми руками.

Рейвон чуть склонил голову.

— Звучит многообещающе.

Рин уставилась на него холодно.

Зрачки в алых глазах вытянулись тоньше.

Он усмехнулся и, к счастью, вернулся к делу без новых комментариев.

Синий огонь делал грот нереальным. Белые волосы Рин отливали сталью. Крылья казались то вырезанными из снега, то вылепленными из старых облаков. На тонкой коже рук, плеч и шеи местами проступали серебряные линии — едва заметные, как прожилки в мраморе.

Рейвон смотрел слишком долго.

Рин это почувствовала.

— Если собираешься сожрать меня взглядом, предупреди.

— Ты переоцениваешь собственную аппетитность.

— Какой удар по самолюбию.

— Не делай вид, что оно у тебя есть. У тебя там один сарказм и остатки упрямства.

На этот раз она не ответила сразу.

Потому что попал.

Как всегда.

Рин опустила взгляд на ладони. Порезы от нитей уже затягивались в тонкие серебристые рубцы, которые через день-два исчезнут без следа. На правой ладони у основания пальцев всё ещё оставались бледные старые полосы — память о более грубых натяжениях, о душах, что не хотели уходить, о струнах, которые приходилось рвать ценой собственной кожи.

— Сегодня было хуже, — тихо сказал Рейвон.

— Я знаю.

— Ты едва удержала нити.

— Я знаю.

— И всё равно полезла почти без резерва.

— Я знаю, Рейвон.

Он замолчал.

Потом обошёл её и сел напротив, слишком близко, так что их колени почти коснулись друг друга.

— Тогда объясни, — сказал он тихо.

Голос больше не язвил. Не играл. Не пакостничал.

И именно поэтому стал опаснее.

— Что именно? — спросила Рин холоднее, чем чувствовала.

— Зачем ты снова доводишь себя до предела? Не “потому что надо”. Не “ради равновесия”. Не вот это всё красивое. Зачем на самом деле?

Пламя потрескивало между ними.

Рин отвела взгляд.

Грот вдруг стал теснее.

Собственное ядро — громче.

Старый мёртвый мальчик за пределами ниши — ближе, чем хотелось.

— Ты сегодня удивительно разговорчив, — сказала она.

— А ты сегодня удивительно живая для той, кто так старательно ищет, где исчезнуть.

Она очень медленно выдохнула.

— Если не я, это сделает кто-то другой. Хуже. Позднее. Грубее.

— Значит, ты опять спасала мир.

— Не льсти миру.

— Тогда что? Ребёнка уже было не вернуть.

— Знаю.

— Но ты всё равно…

— Да.

Он ждал.

Рин закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом вспыхнуло всё сразу:

тонкие золотые нити;

маленький дрожащий силуэт;

разрыв в ткани мира;

и собственная жадная, почти постыдная необходимость взять хоть крошку силы, чтобы не рухнуть прямо там.

— Я была голодна, — сказала она наконец.

Рейвон не дрогнул.

— Это не всё.

— Нет.

— Что ещё?

Рин открыла глаза и посмотрела на него в упор.

— Мне не понравилось, как его привязали, — тихо сказала она. — Я ненавижу, когда душу уродуют чужой неумелой рукой.

Это было честнее, чем ей самой хотелось.

Рейвон смотрел долго.

Слишком долго.

Как будто пытался понять, где в ней кончается жестокость и начинается её извращённая форма сострадания.

— Ты ужасное существо, — сказал он наконец.

— Я в курсе.

— Но хотя бы последовательное.

— Иногда.

Он хмыкнул и откинулся к стене. Некоторое время они молчали. Синий огонь отбрасывал длинные неровные тени. Ветер у входа выл тонко, почти музыкально.

Рин чувствовала, как усталость добирается до костей.

Не тех, что можно сломать.

Тех, на которых держится сама форма воли.

Ей хотелось лечь.

Закрыть глаза.

Перестать хотя бы на несколько часов слышать мир.

Но сон был риском.

Слабость — тоже.

Рейвон, конечно, это заметил.

— Ложись, — сказал он.

— Нет.

— Это не просьба.

— А звучит как дешёвая забота.

— Какая ты сегодня капризная.

— Я всегда такая. Просто у тебя память короткая.

Он встал первым, поднял с пола мантию и расстелил её на относительно сухом участке камня. Потом посмотрел на неё.

— Давай.

Рин уставилась на него так, будто всерьёз взвешивала, не проклясть ли его прямо здесь.

Потом всё же опустилась ниже. Сначала на колени. Потом, придерживая крыло, легла на бок. Белые волосы расплескались по тёмной ткани и камню. Повреждённое крыло она устроила поверх себя настолько осторожно, насколько позволяла усталость.

— Доволен? — спросила она.

— Отвратительно.

— Значит, всё идёт как надо.

Рейвон сел рядом, прислонившись плечом к стене.

Тишина стала почти мирной.

Почти.

Рин закрыла глаза.

Дыхание выровнялось.

Ядро в груди билось всё ещё тяжело, но уже не так болезненно.

Серебряные нити под кожей медленно затягивали обожжённое и рваное.

Она уже почти провалилась в дрему, когда почувствовала прикосновение к волосам.

Рейвон.

Разумеется.

Он перебирал белые пряди между пальцами — привычно, почти машинально, как будто этот жест существовал между ними с той же давности, что и их вечные колкости.

Рин не открыла глаз.

— Если выдернешь хоть один волос, — пробормотала она сонно, — я вырву тебе руки.

— Какие страшные угрозы от существа, которое чуть не сожрали собственные решения.

— Завидуй молча.

— Я бы молчал. Но ты слишком шумно страдаешь.

Она чуть усмехнулась.

Потом очень тихо сказала:

— Спасибо.

Рейвон замер.

Всего на мгновение.

Но замер.

— Не привыкай, — буркнул он.

— Поздно.

И вот это, кажется, заставило замолчать уже его.

За пределами грота серел рассвет. Ветер тянул с вершин гор сырость и ледяную пыль. Где-то далеко, у самой кромки мира, что-то снова едва слышно треснуло — тонко, как струна перед тем, как лопнуть.

Рин открыла глаза.

Совсем чуть-чуть.

— Ты тоже это слышишь? — спросила она.

Рейвон не убрал руку с её волос.

— Да.

— Ближе?

— Чем ночью.

Рин долго смотрела в синий огонь.

Потом очень тихо, почти беззлобно выдохнула:

— Какая же дрянь.

— Мир? — уточнил он.

— Всё сразу.

Рейвон тихо фыркнул.

— Наконец-то ты выражаешься ясно.

Но сам тоже посмотрел наружу.

Туда, где рассвет должен был бы нести облегчение.

И вместо этого нёс только новый день, новые трещины в ткани мира и слишком ясное знание:

ночь в расщелине была не случайностью.

Это и правда было только начало.