Глава 2

Глава 2.

Покой никогда не приходил сразу.

Он подбирался медленно, с опаской, словно сам не верил, что имеет право ступать туда, где ещё минуту назад рвали плоть, трещали кости и выла искажённая магия. Сначала утихал воздух. Потом оседала пыль. Потом смолкал камень, переставая передавать через трещины остаточное эхо удара. И только в самом конце наступала тишина — вязкая, натянутая, будто ущелье затаило дыхание и боялось выдохнуть.

Рин терпеть не могла такую тишину.

В ней слишком ясно становилось слышно собственное ядро.

Оно билось не как сердце — без ритма крови, без мягкого живого тепла. Импульсами. Тяжёлыми, короткими, глубокими. Каждый удар проходил сквозь рёбра изнутри, отдаваясь по всему телу тупой болью. Поглощённая душа ребёнка уже растворялась внутри неё, втягиваясь в древний круговорот, и всё же оставляла после себя тонкий привкус оборванной чужой жизни.

Слишком мало.
Слишком пресно.
Слишком… по-живому.

Рин недовольно приоткрыла глаза.

— Если ты сейчас попытаешься умереть, — произнёс над ней Рейвон, — я очень разозлюсь.

Его голос звучал ближе, чем следовало.

Значит, он всё ещё держал её.

Рин медленно перевела взгляд вверх. Белые глаза духа светились в полумраке ниши, словно два живых огня. Капюшон снова скрывал большую часть лица, и всё же она чувствовала его внимание кожей — жёсткое, цепкое, неотрывное.

— Какая угроза, — хрипло отозвалась она.

— Это обещание.

Он чуть сильнее сжал её локоть, помогая удержаться в сидячем положении. Только теперь Рин заметила, что он перетащил её ближе к стене и усадил так, чтобы на неё не сыпалась мелкая каменная крошка с треснувшего свода. Тело ребёнка осталось поодаль, на границе стёртого круга. Лицо мальчика уже стало пустым, совершенно неподвижным, как бывает только у тех, в ком окончательно стихло всё, кроме памяти о чертах.

Рин смотрела на него несколько секунд.

Без раскаяния.

Но и без привычного равнодушия.

Она видела такие лица слишком часто, чтобы вздрагивать. Младенцев, стариков, воинов, воров, матерей, убийц, святых, безумцев. Всех. Рано или поздно нити приходили к ней одинаково — золотые, дрожащие, пахнущие страхом, виной, любовью, злостью или пустотой. Для мира не было любимчиков.

Для неё — тоже.

И всё же ребёнок оставался ребёнком.

Даже когда уже был мёртв.

— Ты опять думаешь, — с заметным недовольством произнёс Рейвон.

— Ужасное занятие, правда?

— Для тебя — да. После него обычно что-нибудь рушится.

Рин устало усмехнулась уголком губ. Получилось слабо.

Она опустила взгляд на собственные ладони.

Кожа на пальцах была вспорота тонкими ровными порезами. Некоторые ещё сочились серебром. Не ярко, не обильно, но достаточно, чтобы на тёмном камне под ней медленно собирались маленькие блестящие капли. Тонкие края ран уже начали стягиваться, словно сама плоть неохотно вспоминала, как быть целой.

Струны всегда брали своё.

Сколько бы веков ни прошло, сколько бы душ ни прошло через её руки, золотые нити не щадили даже ту, чья суть была вплетена в саму их природу.

Рин пошевелила пальцами.

Жжение отозвалось до локтей.

— Покажи шею, — резко сказал Рейвон.

Она даже не посмотрела на него.

— Какой тон.

— Рин.

Вот теперь она повернула голову.

Он редко звал её по имени так прямо. Без насмешки. Без ленивой растяжки. Без яда. И всякий раз это значило одно из двух: либо он зол, либо напуган.

Второе он ненавидел признавать.

— Справлюсь, — тихо сказала она.

— Я вижу, как ты справляешься. Впечатляет. Ещё немного — и скалу пришлось бы тащить на себе уже мне.

— Не надорвёшься?

— От тебя? Постоянно.

Он подался ближе прежде, чем она успела отстраниться. Тонкие тёмные пальцы — не до конца материальные, но сейчас вполне осязаемые — коснулись её подбородка и без церемоний повернули лицо в сторону. Рин раздражённо дёрнулась, но только сильнее зашипела, когда натянулась обожжённая кожа на шее.

— Сиди смирно, ведьма.

— Не командуй мной.

— Тогда перестань вести себя как недобитая птица.

— Не льсти себе. До охотника ты не дотягиваешь.

— А ты — до существа с инстинктом самосохранения.

Он отвёл с шеи прядь её белых волос — или того, что от неё осталось. С одной стороны они всё ещё спадали тяжёлой светлой волной, хоть и испачканной пеплом и сыростью. С другой — обгорели и сплавились в неровные укороченные пряди, местами почерневшие до корня. Рин почти физически почувствовала, как он смотрит на испорченную длину.

Ей было всё равно.

Почти.

Рейвон задержал ладонь у её плеча. Пальцы скользнули по краю ожога, не касаясь самого воспалённого места, и в нише повисла короткая тишина.

— Глубоко, — процедил он.

— Правда? — она слабо усмехнулась.

— Я серьёзно.

— Какая досада.

Он шумно выдохнул, явно проглотив ругательство.

Рин опустила взгляд.

Серебристая эссенция стекала по ключице и тонкой линией уходила под край платья, которое, как всегда, не рвалось так, как рвётся обычная ткань. Оно меняло форму вместе с ней, словно перья и магия сами помнили, чем должны быть. На белом серебро выглядело слишком красиво. Почти празднично.

Это всегда немного раздражало её.

Слишком много изящества для того, что по сути было вскрытой раной.

— Крыло, — сказал Рейвон.

Вот теперь Рин поморщилась по-настоящему.

Левое крыло лежало на камне тяжёлым полураскрытым веером. Часть маховых перьев съёжилась и слиплась, часть обгорела так, что от них остались только ломкие тёмные лоскуты. Ближе к основанию ожог не дошёл, но сама мышца всё ещё вздрагивала от остаточного спазма.

Она попыталась шевельнуть крылом.

Боль полоснула от плеча до позвоночника.

— Не смей, — сразу рыкнул Рейвон.

— Очень приятно, что ты вдруг вообразил себя моим разумом.

— Если бы у тебя был свой, я бы не утруждался.

Он снова замолчал.

И Рин слишком отчётливо ощутила его голод.

Он держался.

Но запах её эссенции уже переполнял узкую нишу тонкой, почти звонкой сладостью силы. Для обычного цера это было бы незаметно. Для духа — почти невыносимо.

Рейвон хотел её силы.

И одновременно не хотел брать слишком много.

Редкое, неприятное для него противоречие.

Рин медленно подняла на него взгляд.

— Бери, — сказала она.

Он застыл.

Даже белые огни его глаз будто сузились.

— Что?

— Эссенцию. Бери, пока сам не начал скалиться на стену. Ты и так еле держишь плотность.

— Я не просил.

— Ещё хуже. Значит, я добрая.

— Тебе врать не идёт.

— А тебе — скромность. И всё же оба стараемся.

Несколько секунд он молчал.

Рин уже знала этот взгляд.

Тот, в котором боролись жадность, раздражение и странная, почти звериная осторожность. Он никогда не брал у неё больше необходимого. Но и меньше — тоже не всегда. Особенно когда дело касалось её ран.

Она отвернула голову, подставляя плечо чуть удобнее.

Жест вышел так естественно, что осознание пришло только мгновение спустя.

И это почему-то показалось ей опаснее самого чудовища.

Рейвон наклонился ближе.

Пальцы легли ей на плечо, удерживая, но не принуждая. Второй рукой он осторожно отвёл волосы от раны. Рин почувствовала, как прохладный полумрак его сущности коснулся жара воспалённой плоти, и едва заметно вздрогнула.

— Только каплю, — глухо произнёс он.

— Я в курсе, как ты питаешься.

— Не умничай.

— Тогда не дыши мне в шею.

— Ведьма…

Он прервался сам.

Потому что всё-таки коснулся губами раны.

Не поцелуем.

Не лаской.

Это было нечто куда древнее, грубее и опаснее: прикосновение сущности к сущности. Рейвон взял всего бусину серебра — крошечную каплю на краю ожога — и втянул её так бережно, будто малейшая лишняя жадность могла расколоть обоих.

Рин закрыла глаза.

Ядро в груди болезненно дрогнуло, откликаясь на утечку. Не потеря — обмен. Настолько привычный за годы, что тело уже знало его наизусть. И всё же каждый раз это ощущалось слишком лично. Слишком близко. Почти как вторжение и почти как доверие одновременно.

Рейвон отстранился резко, будто сам себе не позволил задержаться лишнюю секунду.

В нише стало теснее.

Он изменился почти сразу. Контуры фигуры уплотнились. Рваная тьма мантии перестала так сильно расползаться по краям. Пальцы, всё ещё лежавшие у неё на плече, стали материальнее. Даже голос, когда он заговорил снова, звучал ниже.

— Этого хватит.

— Разочарована, — сухо ответила Рин.

— Лжёшь.

— Не так часто, как хотелось бы.

Он фыркнул и только тогда отпустил её окончательно.

Рин, воспользовавшись этим, снова перевела взгляд на тело ребёнка. Магический круг под ним почти выгорел. Линии печати расползались по камню, будто старые сосуды. Некоторые символы были выведены коряво, с неверным нажимом, как у того, кто знал основу ритуала, но не понимал его цены.

— Это делал не мастер, — тихо сказала она.

— Очевидно.

— Не перебивай.

— Тогда не произноси вслух то, что видно даже мне.

Рин проигнорировала тон.

Она осторожно подтянулась ближе к телу, шипя сквозь зубы, когда крыло задело стену. Рейвон тут же придержал повреждённый край, чтобы обгоревшие перья не тёрлись о камень. Без комментариев. Без просьбы. Просто сделал.

Рин не сказала ничего.

Опустила ладонь над грудью мальчика. Остаточные нити ещё дрожали в воздухе, едва заметные, как паутина в росе. Порванные концы вели уже не к телу чудовища — теперь нет, — а куда-то дальше. Глубже. Как будто ритуал был не самостоятельным, а подключённым к чему-то иному.

К разлому?
К осколку чужой материи?
К чужой воле?

Под пальцами чуть кольнуло — не болью, а знанием.

Мир всё ещё хранил здесь эхо чужого присутствия.

Что-то прошло насквозь. Не осталось. Не укоренилось. Только коснулось и ушло, оставив дыру, через которую можно было зацепить первое попавшееся живое существо.

Не ребёнок создал чудовище.

Его использовали как якорь.

Рин медленно отвела руку.

— Плохо, — произнесла она.

— Очень содержательно.

— Для твоего понимания — более чем.

— Я потрясён.

Она проигнорировала это тоже.

— Здесь был след разлома. Маленький. Уже почти затянулся. Но кто-то успел подцепить оттуда дрянь… или она сама пролезла. Потом привязал к мальчишке. Грубо. Быстро. Без ума.

— То есть у нас либо идиот, либо безумец.

— Иногда это одно и то же.

— И какой вариант тебе нравится больше?

Рин подняла глаза на Рейвона.

— Ни один.

Он чуть наклонил голову. Капюшон скользнул в сторону, открывая острую линию скулы и край тёмных губ. Красивое лицо — если забыть, чем именно он являлся. Или наоборот, особенно если помнить.

— Мне тоже, — сказал он тише.

Некоторое время они молчали.

Снаружи ущелье снова подало голос: где-то вверху сорвался мелкий камнепад. Далеко, почти на границе слышимости, перекликнулись ночные твари. Ветер пронёс через щель сырой холод. Он тронул лицо Рин, обгоревшие волосы, края платья. Левое крыло отозвалось глухим ноющим эхом.

Она поднялась не сразу.

Сначала опёрлась ладонью о камень. Потом согнула правое крыло, используя его как опору. Левое осторожно подтянула ближе к телу, стараясь не задеть стену. Движение вышло медленным, неловким, почти по-живому.

Рейвон наблюдал слишком внимательно.

— Не смотри так, — бросила Рин.

— Как?

— Будто сейчас скажешь что-то умное.

— Не хочу портить тебе вечер.

Она встала полностью.

И тут же пошатнулась.

Рейвон оказался рядом раньше, чем она успела сделать вид, что всё под контролем. Ладонь легла ей на талию под перьями. Другая — под локоть.

На этот раз Рин не вырывалась.

Только устало прикрыла глаза на миг.

— Ты слишком тяжёлая для существа такого роста, — мрачно заметил он.

— Это потому что во мне слишком много величия.

— Нет. Это потому что ты упрямая дрянь, которую мир почему-то до сих пор не прибил.

— Завидуешь?

— Постоянно.

Рин очень медленно выдохнула.

— Нужно убрать тело.

— Ясно. Всё-таки умереть ты решила позже.

— Рейвон.

Он скривился под капюшоном, но ничего не возразил.

Они вынесли мальчика из ниши вместе.

Вернее, Рин вынесла бы и одна. Но Рейвон не позволил ей даже сделать подобную попытку. Он подхватил маленькое безжизненное тело с неожиданной аккуратностью, словно боялся сломать то, что и так уже не дышало. Рин шла рядом, прихрамывая самую малость — если бы кто-то вообще умел замечать у неё такие вещи.

За пределами ниши воздух был холоднее. Прах чудовища уже осел на дне расщелины влажными серыми островками. На месте, где раньше билась многоглазая тварь, теперь лежала лишь бесформенная слизь и тонкий слой пепла. Скала, изрезанная ударами, ещё курилась остаточным теплом чужой магии.

Рин остановилась у края провала, где из трещины сочилась тонкая струя подземной воды.

— Здесь, — сказала она.

Рейвон молча опустил тело на ровный участок камня.

Рин присела рядом. Её пальцы, всё ещё вспоротые золотыми нитями, дрогнули над лбом мальчика. Она не молилась — никогда не умела и не считала нужным. Не просила лун. Не звала свет. Не обещала покоя.

Она просто коснулась его лба двумя пальцами.

Серебряная искра сорвалась с кожи и ушла в мёртвое тело, выжигая остатки печатей. Руны на запястьях потемнели, потрескались и рассыпались чёрной пылью. Никакой связи больше не осталось.

— Всё, — сказала она.

— И это твоя версия милосердия? — негромко спросил Рейвон.

Рин не сразу ответила.

Она смотрела на тёмную воду, медленно уносившую остатки праха с камня.

— Это моя версия порядка.

Он хмыкнул.

Не насмешливо.

Почти понимающе.

Потом его взгляд опустился к её рукам.

— Твои нити сегодня были хуже обычного.

— Я голодна.

— Ты всегда голодна.

— Не настолько.

Это признание повисло между ними тяжелее, чем хотелось бы.

Рейвон медленно выпрямился.

— Когда ты ела в последний раз нормально?

— Не помню.

— Врёшь.

— Неделю назад, — нехотя произнесла Рин. — В старом могильнике к югу отсюда. Там было мало. И невкусно.

— Ты говоришь о душах так, будто выбираешь вино.

— Вино хотя бы не шипит у тебя в голове после третьего глотка.

— Какая тонкая гурманка.

— Зато живая.

— Пока что.

Она скользнула по нему взглядом.

— Если продолжишь каркать над душой, я начну путать тебя с птицей.

— Для этого тебе придётся сначала признать, что ты нуждаешься в помощи.

— Не дождёшься.

Он чуть наклонил голову.

— Уже дождался.

Рин промолчала.

Потому что спорить с очевидным было ниже её достоинства.

И потому что, к сожалению, он был прав.

Левое крыло дрогнуло, когда она попыталась подтянуть его к себе. Боль полоснула так, что в глазах на секунду потемнело. Рейвон сразу шагнул ближе, но Рин вскинула ладонь, останавливая.

— Не трогай.

— Я даже не начал.

— Вот и не начинай.

— А потом ты снова упадёшь.

— Тогда у тебя будет повод для злорадства.

— У меня и без поводов прекрасное настроение, ведьма.

Она слабо, почти незаметно усмехнулась.

Ветер усилился. Над ущельем пополз туман, затягивая звёзды. Где-то глубоко, почти на границе чувств, ткань мира всё ещё потрескивала — тонко, едва слышно. Почти как натянутая струна перед тем, как лопнуть.

Рин подняла голову.

Её зрачки вытянулись уже не от темноты, а от внимания.

— Ты слышишь? — спросила она.

Рейвон замер.

Несколько секунд он прислушивался не ушами — всем собой, как умеют только сущности, существующие между мирами.

— Да, — наконец сказал он. — Похоже на…

— Не говори.

— Почему?

— Потому что если ты произнесёшь это вслух, оно станет ближе.

Он очень медленно повернулся к ней.

— Разлом?

Рин прикрыла глаза и очень тихо выругалась.

— Я тебя ненавижу.

— Нет, — напомнил он её же интонацией. — Не ненавидишь.

Она посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

Потом — на растрескавшуюся печать у входа в нишу. На пепел. На тело ребёнка. На обожжённое крыло.

И, наконец, куда-то дальше, туда, где ночь за скалами казалась гуще обычного.

— Это только начало, — сказала Рин.

В её голосе не было страха.

Только знание.

И от этого даже Рейвон впервые за весь вечер не нашёл, что ответить.