Глава 2

ПОРТРЕТ ПО ПАМЯТИ

Милана работала три ночи подряд. Она почти не спала. Спала по два часа, сидя на продавленном диване, потом вскакивала, подходила к мольберту и снова смотрела на салфетку, перенося на холст то, что запомнила. Каждая тень, каждый блик, каждая линия — она вела кисть с одержимостью, с какой маньяк пишет последнюю картину своей жизни. Её комната превратилась в мастерскую, где царил странный, густой запах: масляная краска, скипидар, старая бумага и сухие цветы, которые она собирала в парке прошлой осенью. Окно выходило во двор, где росли старые липы, и свет был рассеянным, мягким — идеальным для работы. В углу стоял продавленный диван с вязаным пледом, на котором она спала, когда не могла уснуть в своей постели. На стенах висели эскизы, наброски, незаконченные портреты — десятки лиц, сотни рук, тысячи линий. Она работала не как художница, а как одержимая.

Первый слой — охристая, разбавленная скипидаром, чтобы краска ложилась тонко и прозрачно. Второй — холодные тени, умбра и синяя, чтобы придать лицу глубину. Третий — блики на скулах, на лбу, на кончике носа, смесь белил с кадмием. Она наносила краску тонко, почти прозрачно, чтобы сквозь неё просвечивал грунт, делая лицо живым. Каждый мазок был продуман, каждое движение кисти — выверенное, как у часовщика, который собирает сложнейший механизм. Она не думала о том, что делает. Она просто вела руку туда, куда вела её память. Пальцы запоминали то, что видели глаза. Кисть двигалась сама собой, повторяя линию челюсти, изгиб губ, падение волос.

На четвёртый день, на рассвете, вошёл отец. Он не постучал — он никогда не стучал, считая, что имеет право входить в комнаты дочери в любое время, — и остановился у двери, прислонившись к косяку. Он долго молчал, и Милана, почувствовав его присутствие, медленно обернулась и увидела его лицо. Он был бледен, как тот холст, на котором она работала. Его глаза, когда-то тёплые и живые, сейчас смотрели на портрет с ужасом. Его руки дрожали, сжимая трость, на которую он опирался.

— Это Воронцов, — сказал он глухо, почти без голоса, с хрипотцой. — Ты знаешь, чей это сын?

— Я знаю, — тихо ответила она, опуская кисть в банку со скипидаром и вытирая руки о тряпку. — Я знаю, кто он. Но я рисую не его имя, папа. Я рисую его лицо. Это просто лицо.

— Он погубил нашу семью, — сказал отец, делая шаг вперёд, и голос его дрогнул. — Его отец проиграл мне в карты всё. Он отдал мне состояние своей семьи — и застрелился. И мать его до сих пор ненавидит нас. Она нас убьёт, дочка. Она нас уничтожит. Я знаю её. Она не прощает.

— Мы должны ей, — сказала Милана, и голос её был ровным, хотя внутри всё сжималось. — Я знаю. Но это не значит, что я не могу его рисовать. Это не значит, что он виноват в том, что сделал его отец.

— Ты влюбилась в него, — сказал отец с горечью, и в его голосе была не злость, а отчаяние. — Я вижу это по твоим глазам. Ты влюбилась в лицо, которое мы не можем себе позволить. Дочка, очнись. Он — граф. Он наследник огромного состояния. Мы — нищие. Мы — ничто. Ты не можешь даже смотреть на него. Ты не можешь его любить. Ты погубишь себя.

Милана ничего не ответила. Она смотрела на портрет, а портрет смотрел на неё. Александр смотрел с холста — задумчивый, далёкий, но живой. Его серые глаза, казалось, следили за ней, и у неё по коже пробежали мурашки.

— Я не буду запрещать тебе рисовать, — сказал отец, вздыхая и опуская плечи. — Ты талантлива. Я всегда это знал. Но запомни: этот человек — не для тебя. Его мать уничтожит нас, если ты подойдёшь к нему ближе, чем на шаг. Я не хочу потерять тебя. Ты — всё, что у меня осталось.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Милана подошла к портрету, остановилась перед ним и провела пальцем по его щеке — не касаясь краски, почти невесомо, боясь испортить, боясь разрушить магию.

— Я нарисую тебя так, что ты придёшь ко мне сам, — прошептала она, глядя в его серые глаза. — Я знаю. Я чувствую это. Ты не сможешь остаться равнодушным, когда увидишь себя моими глазами. Ты увидишь то, что вижу я. И ты захочешь узнать меня.

Она не знала тогда, что это предчувствие — правда. Она не знала, что через неделю всё изменится, что она встретит его в Летнем саду, что он заговорит с ней первым, что он узнает её. Она не знала, что эта встреча перевернёт всю её жизнь, что она уже никогда не будет прежней. Но она чувствовала это. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела. И она продолжала работать — мазок за мазком, час за часом, пока небо за окном начало сереть, пока лампа не догорела до конца.