Глава 3

Встреча в парке.

Стоял июнь. Петербург задыхался от жары — редкой для этих мест, но оттого ещё более сладкой и душной. Воздух был влажным и плотным, как сироп, и пахло липами, нагретым камнем и речной водой. Солнце стояло высоко, небо было ярко-голубым, без единого облачка, и даже тени были тёплыми. Милана вышла в Летний сад с этюдником, большим, деревянным, с потёртыми медными углами, который таскала с собой с четырнадцати лет. Она любила этот сад за старые дубы, тенистые аллеи и возможность спрятаться от мира. Здесь, среди вековых деревьев, она чувствовала себя собой — не бедной дворянкой и не дочерью должника, а художницей, которая видит красоту там, где другие видят только листья и ветки. Она села под старым дубом, расположила этюдник на коленях, открыла коробку с карандашами и начала рисовать аллею, уходящую вдаль. Деревья были зелёными, густыми, их листья шелестели на лёгком ветру. Вдали, между стволами, виднелась гладь пруда — серебристая, блестящая на солнце. Она работала медленно, наслаждаясь тишиной. Где-то играли дети, слышался их смех, катилась коляска, цокали копыта. Но здесь было тихо и спокойно, и напряжение последних дней — бессонные ночи, слёзы, страх — уходило. Она рисовала, забыв о времени и мире, когда услышала голос: — Вы талантливы, мадемуазель. Голос был тёплым, низким, с лёгкой хрипотцой. Милана подскочила, уронила карандаш, чуть не опрокинула этюдник и обернулась, готовая рассердиться на незваного гостя, но замерла. Перед ней стоял Александр Воронцов в лёгком кремовом сюртуке, с непокрытой головой и растрёпанными ветром волосами. Солнце освещало его лицо, делая глаза серебристыми. Он улыбался той самой лёгкой, застенчивой улыбкой, которую она запомнила с бала. На его правой брови был тонкий светлый шрам. — Я вас напугал? — спросил он, наклоняясь, чтобы поднять карандаш. — Простите, я шёл по аллее и увидел вашу руку — она двигалась так быстро, легко, уверенно. Я заворожился. — Вы смотрели на мою руку? — переспросила она, краснея до корней волос. — На руку и на деревья, — он улыбнулся, и в его глазах заплясали тёплые смешинки. — Но главное — на руку. Я никогда не видел, чтобы кто-то рисовал так быстро. Вы делали это без усилий, как будто дышали. Он протянул ей карандаш, и их пальцы встретились на мгновение. Милану пронзил ток, жар прошёл по руке до сердца. — Я узнал вас, — сказал он, не отпуская взгляда. — Мы виделись на балу у Воронцовых. Вы стояли у колонны, у окна, и смотрели на меня. Потом ушли. Я искал вас весь вечер, спрашивал у знакомых, но никто не знал вашего имени. — Я не смотрела на вас, — солгала она, прижимая карандаш к груди. — Я смотрела на окно. Там был свет. — Смотрели, — сказал он тихо. — Я запоминаю такие взгляды. Они всегда что-то значат. Вопрос или ответ. Вы смотрели так, как будто хотели что-то сказать или уже знали меня. Он сел рядом с ней на траву, заглянул в этюдник, провёл пальцем по бумаге. — Это Летний сад, — сказал он. — Я узнаю аллею. Но почему у вас нет людей? — Потому что люди всё портят, — ответила она. — Они думают, что важны, а на самом деле важны только свет, деревья, воздух и тени. Люди приходят и уходят, деревья остаются. — А что ещё важно? — спросил он, глядя на неё с любопытством. — Тишина и свет, — ответила она, поднимая глаза. — Без них нет жизни. Он посмотрел на неё так, что у неё замерло сердце. Воздух стал тягучим, как мёд. — Мне кажется, я вас знаю, — сказал он шёпотом. — Не с бала, раньше. У вас есть веснушки на носу — три, почти незаметно. У моей старой куклы были такие же. Я её любил и таскал с собой. И вдруг, когда я смотрю на вас, я вспоминаю её. Милана засмеялась громко, от неловкости, и испугалась, что смех покажется глупым. Но он не засмеялся, нахмурился и вглядывался в её лицо. — Я вас помню, — сказал он шёпотом, глаза его расширились. — Вы та девочка, которая уронила куклу в пруд в моём саду в поместье Воронцовых. Вы плакали так громко, что я услышал и прыгнул за ней. Мне было семь, вам пять. Я вымок, мать ругала, но я был героем. Я спас вашу куклу. Вы помните? Милана перестала дышать. Воздух вокруг сгустился, запахи стали острее, мир сузился до его глаз, в которых горел тёплый свет. — Вы — тот мальчик? — прошептала она. — Я тот мальчик, — он улыбнулся тепло, искренне, открыто. — Я никогда не забуду ваш плач и глаза. Вы были самой живой девочкой, которую я встречал. Вы плакали над куклой, как над человеком. Тогда я понял, что вы умеете любить так, как никто другой. И теперь, через столько лет, я нашёл вас. Они сидели в парке три часа. Они говорили о книгах — он любил Байрона, она — Шекспира, о музыке — он играл на фортепиано, она пела. Они вспоминали запахи сирени и дождя, его детство в поместье, где росли старые липы, и как мать хотела сделать из него дипломата, но он предпочёл тихую жизнь в деревне. Когда солнце начало садиться, золотя листву и пруд, он взял её за руку легко, почти невесомо, и сказал: — Приходите завтра. Я буду ждать на этой скамейке. В любое время. Милана. Она кивнула, не доверяя голосу, и пришла на следующий день. И на следующий.