Глава 4

Счастье длится три дня.

Они встречались три дня подряд. Каждый день — новый разговор, новые улыбки, новые открытия. Каждый день она узнавала что-то новое о нём — и влюблялась всё сильнее, всё глубже, не в силах остановиться. Он рассказывал ей о том, как учился в университете в Москве, как фехтовал на шпагах и всегда выигрывал, как писал стихи, которые никому не показывал, потому что стеснялся. Она показывала ему свои наброски — лица людей, которых встречала на улицах, пейзажи, которые видела из окна, руки старых крестьян, детей, играющих в саду.

— У тебя волшебные руки, — сказал он на второй день, когда она рисовала листок клёна, упавший на скамейку, — тонкий, золотистый, с прожилками. — Я смотрел на них и не мог оторваться. Ты делаешь обычные вещи необычными.

— Ты уже говорил про мои руки, — улыбнулась она, не поднимая глаз, чтобы он не заметил, как она покраснела.

— Я скажу ещё сто раз, — ответил он без тени шутки. — Я могу смотреть на них вечно. Как ты держишь карандаш — тремя пальцами, легко, как будто это перо. Как ты касаешься бумаги — почти невесомо. В этом есть что-то такое... интимное. Как будто ты прикасаешься к душе.

Она опустила глаза. Её щёки горели, сердце билось часто-часто. Каждая минута рядом с ним делала её слабее и сильнее одновременно. Она чувствовала, что теряет контроль, что её защита рушится, что она готова сказать ему всё — про письмо, про свою семью. Но она не могла. Она боялась.

На третий день они гуляли до самого заката. Пруд горел золотом, вода была неподвижной, как стекло, и в ней отражались вершины старых дубов. Воздух был густым от запаха лип и нагретой земли, где-то пели птицы, готовясь ко сну. Они стояли на деревянном мостике, глядя вниз, в глубину, где рыбы мелькали серебряными искрами.

— Милана, — сказал он и повернулся к ней. — Я не могу перестать думать о тебе. Ты заполнила все мои мысли. Я просыпаюсь с тобой, я засыпаю с тобой. Ты сделала меня другим. Что ты сделала со мной?

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Она открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Он приблизился — близко, слишком близко, — и его пальцы скользнули по её щеке, большим пальцем приподняли её подбородок. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с оттенком мятного чая, который он пил утром. Его запах — кожа, дорогой табак, сандал. Его взгляд — глубокий, жаркий, спрашивающий, умоляющий.

— Милана, — прошептал он, наклоняясь, и его губы почти коснулись её губ. — Я хочу...

— Нет, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. Она отшатнулась, вскинула руки, как будто защищаясь от удара. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась, что он слышит его, что он видит её страх, её слабость, её любовь.

— Нам нельзя, — сказала она, задыхаясь. — Я... я не могу. Ты не знаешь всего. Твоя мать, наш долг, мой отец... Если она узнает, что мы здесь, что мы встречаемся, она...

— Мне всё равно, — сказал он горячо, делая шаг вперёд. — Мне плевать на долги, на мать, на общество, на всё. Я люблю тебя, Милана. Я люблю тебя, как не любил никого.

— Ты не можешь любить меня, — ответила она, отступая на шаг, потом на другой, пока не упёрлась спиной в деревянные перила мостика. — Ты меня не знаешь. Ты знаешь меня только три дня.

— Я знаю тебя всю жизнь, — сказал он, и в голосе его была боль, такая острая, что ей стало больно. — Я знал тебя, когда тебе было пять лет, когда ты плакала над куклой. Я нашёл тебя снова. Я не отпущу тебя. Никогда.

— Ты должен, — прошептала она, и слёзы хлынули из её глаз — горячие, солёные, беспомощные. — Прости меня, Александр. Ты должен отпустить меня. Это единственный способ спасти нас обоих.

Она развернулась и побежала. Она бежала по аллее, не оглядываясь, не чувствуя ног под собой. Ей казалось, что если она обернётся — она вернётся, упадёт в его объятия и всё разрушит. Она бежала, пока не вылетела из ворот сада, пока не оказалась на улице, среди прохожих, среди экипажей, среди шума города.

Дома она поднялась в мастерскую, упала на продавленный диван и плакала до тех пор, пока не закололо в груди, пока слёзы не закончились и не осталась только пустота. Она знала, что сделала правильно. Она знала, что это единственный способ защитить его — и её семью. Она знала, что он никогда не простит её. Но она не знала, как жить дальше.