Глава 5

Письмо от матери. На четвёртый день Милана не пошла в парк. Она сидела в мастерской, уставившись в пустой мольберт, и не могла заставить себя взять кисть. «Портрет молчания» был почти готов — оставалось только добавить последние блики, последние тени, сделать его совершенным. Но она не могла работать. Ей казалось, что если она закончит портрет, она потеряет его навсегда. Что тогда не останется ничего, что связывало бы её с ним. Она сидела неподвижно, глядя на пустой холст, чувствуя, как время тянется медленно, как патока, и каждое мгновение напоминало ей о том, что она сделала. В полдень в дверь постучала горничная — тихо, почти неслышно. — Барышня, вам письмо. Срочное. Милана взяла конверт с подноса. Он был из плотной, дорогой бумаги, с чёрной сургучной печатью, на которой она сразу узнала герб Воронцовых — и у неё пересохло в горле, сердце пропустило удар. Она разорвала печать дрожащими пальцами, развернула лист, исписанный ровным, ледяным почерком, и начала читать. Каждое слово впивалось в неё, как игла. «Мадемуазель Шеймер, мне доложили о ваших ежедневных прогулках с моим сыном. Мне донесли, что вы встречались три дня подряд в Летнем саду и что мой сын был замечен с вами вне подобающей близости. Это должно прекратиться немедленно и навсегда. Ваш отец должен моей семье двадцать тысяч рублей. Это сумма, которую вы никогда не сможете вернуть. Я могу потребовать её завтра же — и тогда вы останетесь на улице, без дома, без средств к существованию, без всякой надежды. Я сделаю это без колебаний. Более того, я могу рассказать всему обществу, что ваша семья охотится за состоянием Воронцовых, что ваша мать учила вас, как соблазнить моего сына, чтобы вытащить из него деньги. Я могу уничтожить вашу репутацию так, что вы не сможете показаться на улице. Я сделаю это, если вы не исчезнете из его жизни. Вы не достойны его. Вы дочь человека, который довёл моего мужа до самоубийства. Вы носите в себе его кровь, его жадность, его низость. Вы отравлены с рождения. Я не позволю вам разрушить то, что я строила двадцать три года. Если вы не исчезнете из его жизни сегодня, я сделаю всё, чтобы ваша семья погибла. Я не шучу. У меня есть связи, деньги и власть. У вас — ничего, кроме вашей гордости, которой вы не можете заплатить за хлеб. Ваш последний шанс — исчезнуть. Сегодня. Прямо сейчас. Я не буду ждать. Княгиня Екатерина Воронцова». Милана перечитала письмо три раза, потом в четвёртый, потом в пятый. Каждая буква жгла ей руки, каждое слово отдавалось болью в груди. Она не плакала — она была пуста внутри. Только холодная ясность — та самая, что приходит в самые страшные моменты, когда ты понимаешь, что выхода нет. Она спустилась вниз, в гостиную, где отец сидел за столом и пил чай из старой чашки с отбитым краем. Он поднял на неё глаза — усталые, покрасневшие, старческие. — Папа, — сказала она, и голос её был ровным, как сталь. — Это правда, что ты довёл мужа Воронцовой до самоубийства? Отец побледнел. Чашка выпала из его рук, разбилась об пол, чай разлился по скатерти, заливая белое кружево тёмным пятном. Он долго смотрел на осколки, потом на неё, потом снова на осколки. — Я не хотел его смерти, — прошептал он, и голос его дрожал. — Я не знал, что он застрелится. Я просто выиграл в карты. Он сам проиграл. Я не убивал его, дочка. Я не убивал. — Ты убил его, — сказала Милана, и голос её был ровным, холодным, как январский лёд. — Ты забрал его деньги, его состояние, его честь. И он не выдержал. Ты убил его так же верно, как если бы нажал на курок. И теперь его вдова ненавидит нас и готова уничтожить. Она развернулась, не дожидаясь ответа, и вышла, оставив его сидеть в гостиной, глядя на осколки разбитой чашки. В своей комнате она взяла перо, обмакнула его в чернила и написала ответ княгине — короткий, сухой, без единой эмоции: «Ваше сиятельство, я исчезну. Я сделаю это сегодня. Но не потому, что вы приказали мне. А потому, что я не хочу, чтобы он страдал из-за меня. Я всегда буду любить вашего сына. И вы не можете отнять у меня это. Прощайте. Милана Шеймер». Она запечатала письмо, но не отправила. Она разорвала его на мелкие кусочки и выбросила в камин, где угли ещё тлели после утреннего огня. Бумага вспыхнула, скрутилась, превратилась в пепел. Она решила молчать. Молчать и уйти, чтобы спасти его. Она не скажет ему правды — она просто исчезнет. И он возненавидит её. И это будет лучше, чем знать, что она разрушила его жизнь. Она подошла к мольберту и посмотрела на портрет Александра. Его серые глаза смотрели на неё с холста — печальные, спрашивающие. — Прости меня, — прошептала она. — Я люблю тебя. Но я должна тебя отпустить. Она накрыла портрет чистой холстиной, спустилась вниз и велела горничной подать экипаж. Она уехала в поместье своей тёти, в деревню, за двести вёрст от Петербурга. Она не оставила ни записки, ни адреса. Она исчезла, оставив только молчание.