Глава 6

Холодный отказ

Через три недели Милана вернулась в Петербург. Дорога была долгой и утомительной. Двести вёрст тряски в старом экипаже, смена лошадей на полустанках, где пахло дымом и мокрой конской шерстью, холодные ночи в придорожных гостиницах с продавленными матрасами и засаленными простынями. Она не спала почти всю дорогу — смотрела в тёмное окно на мелькающие за ним поля и леса, прокручивая в голове письмо княгини, её собственный побег и лицо Александра, когда она сказала ему «нет».

Она вернулась в отчий дом, когда солнце садилось за крыши. Дом казался меньше, чем она запомнила, — облупившаяся штукатурка, потемневшие от времени деревянные ставни, покосившееся крыльцо, на котором она сидела в детстве и читала книги. Внутри пахло сыростью и старым деревом, а в углах гостиной лежала пыль, которую никто не сметал.

Отец встретил её на пороге. Он постарел за эти три недели — волосы стали совсем седыми, плечи опустились, глаза потускнели. Он обнял её молча, крепко, и она чувствовала, как его руки дрожат.

— Ты вернулась, — сказал он хрипло. — Я боялся, что ты не вернёшься.

— Я вернулась, — ответила она, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Но ничего не изменилось. Долг всё ещё висит над нами. И я должна что-то делать.

Отец ничего не ответил. Он только покачал головой, повернулся и ушёл в гостиную, оставив её стоять в прихожей, где тикали старые часы, отсчитывая секунды её жизни.

На следующее утро пришло письмо от Анны:

«Милана, дорогая!

Я слышала, что ты вернулась. Слава богу! Я так волновалась. Ты должна приехать на бал к графине Бестужевой. Он будет через три дня, и я слышала, что будет весь город. Ты не можешь прятаться вечно, ты же понимаешь. Если ты не появишься, они решат, что ты сдалась. А ты — не из тех, кто сдаётся. Пожалуйста, приди. Я буду ждать тебя у фонтана.

Твоя Анна»

Милана несколько раз перечитала письмо, потом отложила его в сторону и долго сидела у окна, глядя на улицу. Она не хотела никуда ехать. Ей хотелось забиться в угол своей мастерской, накрыться пледом и не выходить, пока всё не закончится — или пока она не перестанет чувствовать.

Но она знала, что Анна права. Если она исчезнет, общество решит, что Шеймеры окончательно пали, что её сломали, что она сдалась. Она должна была показать — хотя бы внешне — что она сильна. Что её не сломать.

В день бала она долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Она была худа, бледна, под глазами залегли тени — следы бессонных ночей и бесконечных слёз. Она надела своё единственное приличное платье — тёмно-зелёное, из тяжёлого шёлка, с кружевными рукавами и вырезом, который открывал шею. Оно было немного старомодным, немного потёртым на локтях, но она знала, что смотрится в нём хорошо.

Она уложила волосы в простую причёску, не стала украшать их ни цветами, ни лентами, ни жемчугом. У неё не было украшений — мать забрала их с собой в могилу. Она была почти беззащитна, почти голая, и это было честно.

Экипаж Анны ждал её у крыльца. Милана села в карету, закрыла глаза и позволила убаюкивающему ритму колёс унести её прочь от дома, от страха, от себя самой.

Бал у Бестужевой был пышным — как всегда. Люстры горели тысячами свечей, зал был украшен живыми цветами, которые привезли из оранжерей, и экзотическими растениями в горшках. Оркестр играл вальс, и пары кружились в танце, их шёлковые юбки и фраки мелькали в свете, создавая калейдоскоп цвета и движения.

Милана вошла в зал, чувствуя, как все взгляды устремляются на неё. Она прошла к колонне — той же самой, где стояла три недели назад, — и замерла, вглядываясь в толпу. Ей казалось, что воздух в зале стал плотным, как вода, и она с трудом дышала.

Она нашла его глазами через минуту. Александр стоял у окна. Тот же сюртук, та же поза, тот же взгляд в темноту. Но теперь он не был спокоен. Он был напряжён, как струна, готовая оборваться, — его плечи были сведены, пальцы сжимали бокал так сильно, что побелели костяшки, а на лице застыло выражение боли и растерянности.

Он увидел её в ту же секунду. Он шёл к ней через зал, не замечая никого вокруг, как будто она была единственным светом в этом огромном помещении. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и Милана поняла — он не спал. Он мучился. Он искал её.

- Милана, — сказал он, подходя, и голос его дрожал, едва сдерживаясь. — Где ты была? Я искал тебя везде. Я приезжал к твоему дому, твой отец сказал, что ты уехала, что ты не сказала, куда. Я не знал, что думать. Я не знал, что...

— Не надо, — перебила она, и голос её был холодным, как лёд, — она специально заставила себя говорить так, чтобы он не услышал дрожи, не почувствовал боли. — Не надо, граф. Мы не знакомы настолько, чтобы вы искали меня. Вы ошиблись.

Он замер. Его глаза расширились, и она увидела, как в них что-то обрывается.

— Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Что ты сказала, Милана?

— Я сказала, что мы не знакомы, — повторила она, глядя куда-то поверх его плеча, в пустоту, потому что не могла смотреть ему в глаза. — Мы встретились несколько раз в парке. Это ничего не значит. Вы должны забыть меня, граф.

— Это ничего не значит? — повторил он, и голос его стал тише, опаснее, в нём появилась сталь. — Ты была со мной три дня. Ты смотрела на меня так, как будто я был всем миром. Ты дала мне надежду, Милана. А теперь ты говоришь, что это ничего не значит?

— Всё было не так, — сказала она, чувствуя, как каждое слово впивается в неё, как сотни игл, вонзающихся в сердце. — Я была просто... я была не в себе. Я была расстроена, я была слаба. Вы меня простите, если я дала вам ложную надежду. Я уезжала, чтобы подумать. И я поняла, что мы не должны больше видеться. Между нами ничего не может быть.

Она повернулась и пошла к выходу, чувствуя, как её ноги почти не слушаются, как земля уходит из-под ног. Она знала, что, если останется ещё на секунду, она разрыдается, упадёт перед ним на колени и всё разрушит.

Он догнал её у дверей, схватил за локоть и притянул к себе так, что она почувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, с запахом вина.

— Не уходи, — прошептал он, почти умоляя. — Пожалуйста, Милана. Я не могу так. Я не понимаю, что произошло. Ты была другой, ты смотрела на меня иначе. Я знаю, что ты чувствуешь. Я вижу это в твоих глазах сейчас — ты врёшь. Почему ты врёшь?

Она подняла на него глаза, и в них не было слёз — только холодная, мёртвая пустота, которую она с трудом удерживала.

— Я не вру, — сказала она ровно, безжизненно. — Я просто была глупой, граф. Вы граф, я нищая дворянка. Между нами ничего не может быть. Вы должны найти себе равную. Кого-то, кто не будет обузой для вашей семьи.

Она вырвала руку и выбежала из зала, не оглядываясь. Он остался стоять в дверях — бледный, растерянный, с сердцем, разбитым на тысячу кусков. Вокруг шумел бал, смеялись люди, звучала музыка, но он ничего не слышал. Он слышал только её голос, повторяющий: «Вы должны найти себе равную».

А она выбежала на улицу, в холодную ночь, под дождь, который начался внезапно — мелкий, противный, ледяной. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и дала волю слезам, которые душили её. Она плакала так громко, так отчаянно, что прохожие оборачивались, но ей было всё равно.

Дома она поднялась в мастерскую, упала на пол перед занавешенным холстом, закрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Я сделала это, чтобы спасти тебя, Александр. Я сделала это, чтобы ты не потерял своё положение, своё состояние, свою мать. Я сделала это, чтобы ты был счастлив — даже если это счастье будет без меня. Прости меня. Прости меня, если сможешь.

Она не спала всю ночь. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на холст, закрытый тканью, не решаясь его открыть. Ей казалось, что если она увидит его лицо, она сломается окончательно. Что она уже не выдержит.