Глава 7

Решение.

Прошла неделя. Милана не выходила из дома. Она сидела в мастерской, не рисовала, не пела, почти не ела. Она пила чай, откусывала кусочек хлеба, который подносила горничная, и снова садилась у окна, уставившись в одну точку, перебирая в голове цифры — двадцать тысяч рублей. Сумма, которая висела над ними, как дамоклов меч, как топор, который мог упасть в любую минуту. Она перебирала в голове все возможные варианты: просить милостыню у родственников — унизительно и бесполезно, никто не даст, все отвернулись от них. Идти работать гувернанткой — но кто возьмёт дочь должника, чей отец довёл человека до самоубийства? Идти в актрисы — но это ещё более позорно для дворянки. Она смотрела на свои руки, тонкие, с длинными пальцами, испачканными краской, — и вдруг поняла, что у неё есть только одно, что может принести деньги. Её талант. Она перебрала все свои картины — их было около тридцати. Пейзажи, наброски, портреты знакомых. Никто не покупал их всерьёз — она была неизвестной, никому не нужной художницей. Но она знала, что один из её портретов может привлечь внимание. Она подошла к мольберту, сняла холстину и посмотрела на «Портрет молчания». Александр смотрел на неё с холста — печальный, далёкий, прекрасный. Его серые глаза, казалось, следили за ней, как живые. Она провела пальцем по его щеке — не касаясь краски, почти невесомо, — и прошептала: — Я продам тебя, чтобы спасти нас. Ты поймёшь меня. Ты должен простить меня за это. Если я не сделаю это, мы потеряем всё. И тогда я никогда не смогу быть с тобой. Она завернула портрет в чистую льняную ткань, бережно, как младенца, и понесла его к господину Фогелю — торговцу картинами, который держал небольшую галерею на Невском проспекте. Фогель был старым, высоким немцем с седой бородой, длинным носом и большими очками на кончике носа. Он носил старомодный сюртук, который был ему велик, и всегда пах табаком и растворителем. Он принял её в своей маленькой, заставленной холстами лавке, где пахло маслом и деревом, и долго рассматривал портрет через лупу. — Мадемуазель Шеймер, — сказал он, откладывая лупу и глядя на неё с уважением. — Это великолепно. Это лучшая ваша работа. Кто этот человек? — Неважно, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я продаю картину под именем «М. Шеймер». Без моего настоящего имени. Без титула. Без всего. Я хочу, чтобы никто не знал, что это я. Фогель нахмурился, сдвинул брови так, что они сошлись на переносице. — Это необычная просьба, мадемуазель. Обычно художники хотят, чтобы их знали. Они хотят славы. А вы хотите спрятаться. — Я не хочу славы, — сказала она с горечью. — Я хочу продать картину. Я хочу денег. Мне нужны деньги. Если я покажу своё имя, никто не купит её. Я — дочь должника. Они не будут покупать мои работы. Фогель вздохнул, посмотрел на портрет, потом на неё, потом снова на портрет. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я попытаюсь продать её. Но такие портреты продаются долго, мадемуазель. Иногда месяцами. Вы готовы ждать? — Я подожду, — сказала она твёрдо. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Она вышла из галереи, оставив часть своей души на холсте, и пошла домой по мокрой мостовой. Дождь начался внезапно — холодный, пронизывающий до костей. Она шла медленно, не ускоряя шага, позволяя воде стекать по лицу, смешиваясь со слезами. Люди обходили её стороной, прятались под зонты, смотрели на неё с подозрением — ещё одна сумасшедшая под дождём. Дома она села у окна, обхватив колени руками, и стала ждать. Ждать, когда Фогель ответит. Ждать, когда портрет продастся. Ждать, когда она сможет вернуть долг и получить свободу. Она не знала, что её ожидает.