Глава 4. Старый друг лучше новых двух.

– Позовите, пожалуйста, следователя Борисевича, он меня ждет, – устало протянула Есения дежурному, сидящему на входе.

Она держала в руке свое заламинированное удостоверение прессы и тыкала им в небольшое окошко. Заметив совершенно тупой взгляд облысевшего полицейского, Есения раздраженно стянула круглые темные очки себе на переносицу, чтобы он смог сравнить ее с фотографией на удостоверении.

– Обалдеть! Еся, это ты? – окликнули ее.

Есения хмуро обернулась, ведь только один человек в ее жизни называл ее так. На нее смотрела Жека и удивленно улыбалась. Она больше не была той стройной спортивной девчонкой, теперь перед Есенией стояла взрослая женщина с вытянутым станом, но опущенными плечами. Зато глаза ее также блестели. Есения робко посмотрела ей в глаза, не зная, все ли та еще ее лучшая и единственная по сей день подруга. Жека тоже робко глядела на нее, словно пытаясь узнать в родных когда–то глазах близкого человека. Но Жека оказалась смелее – она сделала неуверенный шаг и заключила Есению в свои объятия.

– Я тебя не узнала, только по твоей манере разговаривать, – смеялась Женя. – Подруга, сколько лет прошло?

– Десять, – горько улыбнулась Есения и снова заглянула в ее глаза. – Почему ты не писала мне?

– А ты? – Жека ответила на ее прямой взгляд, как на вызов.
Есения разглядела подругу теперь вблизи и не узнала. Во взгляде Жеки появилась еле уловимая печаль, словно ей удалось познать дно и прочувствовать ногами, а после оттолкнуться, но так и не сумечь выплыть. Есения порывом коснулась ее плеча, но та, вдруг, отпрянула от этого жеста, как от угрозы. Она показалась напуганной и забитой, какой никогда не была в их юности.
– Есения Алексеевна? – голос незнакомца вырвал ее из детального сканирования Жени. – Борисевич просил вас пройти в архив. Передал, что там вас будет ждать оперативник.
– Спасибо, – ответила, продолжая вперивать взглядом в подругу.
Та неловко отвела взгляд и предложила:
– Может, встретимся, я и расскажу тебе все?
– Давай. У тебя новый номер? – Есения достала телефон и записала.

Она прошла по коридору в архив и остановилась у пустой стойки. Из головы не выходила Жека, которая так ярко сияла, и теперь, казалось, потухла. Что случилось с ней? Есения была журналисткой до мозга костей, и теперь не могла унять свой беспокойный мозг, рьяно ищущий ответы на свои вопросы здесь и сейчас. Неужели, тому виной Ваня? Но ведь прошло десять лет, и давно уже все повзрослели. Вот только и она сама ведь не могла забыть Фила, так и не простив ему того предательства.
– Доброе утро, – она обернулась на мужской голос и увидела перед собой высокого симпатичного мужчину. – Хотя доброе ли оно? Без притензий лично к вам, но последнее, о чем я мечтал вчера, проснуться в роли пионер вожатого для журналистки из Европы, – он говорил с ней, но смотрел мимо, словно не замечал, и Есения от такой наглости даже расстерялась. – Смотрите, Есения Алексеевна, с той стороны будут дела Топрыгина. Вам не ко всем дали доступ, так как дела изымают из–за повторного его рассмотрения. Не суть, я вам все покажу, но обещайте мне не жаловаться Борисевичу, если я, мало ли, буду занят своими прямыми обязанностями – работой.

– А сам Борисевич когда окажет мне услугу и пообщается со мной? – она скрестила руки на груди, рассматривая его. – И как вас зовут?

– Алексей, – он посмотрел в глаза ее. – Наш начальник, по–видимому, очень занят, а я, по–видимому, не занят, – раздраженно улыбнулся он.

– Ваши коллеги – удивительные люди, – Алексей облокотился на стойку и с интересом стал слушать ее. – Вроде должны защищать граждан, а выходит так, что я их боюсь. Это про ваших коллег из СИЗО. Впрочем, вы тоже не особо дружелюбны.

Алексей усмехнулся:
– Они неплохие ребята, а вы нездешняя и, объективно, красивая. А красивые женщины нравятся мужчинам.
– Это комлимент? – Есения заглянула в его глаза.
– А вы можете посчитать такую посредственность за комплимент? – серьезно спросил и потерял интерес к беседе.

– Вы похожи на мужика с мозгами, – глаза ее скользнули по его выбритому лицу. – Что вы забыли в полиции, Алексей? С такими то данными.
Он усмехнулся, вновь облакачивась на стойку архивариуса, и наклонился к ней:
– Это комплимент?
– Констатация факта, – отчеканила она и отвела взгляд.
– Ниночка чаи гоняет – ей не до нас, – выдал он после минутного молчания и прошел мимо стойки – внутрь архива. – Догоняйте, Есения Алексеевна.

От затхлого запаха внутри саднило в носу и першило в горле. Сквозь покрытые дорожной пылью окна под потолками струился блеклый свет. Есения прошла мимо книжных стеллажей и села за дальний стол. Принялась изучать дела «Тихого маньяка». Алексей сел напротив и хладнокровно поведал ей обо всех делах Михаила.

– Вы так осведомлены, работали с ним? – догадалась Есения. – Сколько вам лет?
– Мне тридцать три уже. Я был выпускником академии, когда его только поймали.

– Молодо выглядите.

– Свою первую жертву он задушил ее же пояском от платья. И всех своих жертв он душил их личными предметами одежды, – пояснил Алексей, выставляла тома дел на стол.

У Есении внутри все сжалось от ужаса, когда на странице первого дела она встретилась с мертвыми глазами девочки Ани. Внезапно, утренний кофе поднялся к горлу, намереваясь покинуть организм. Есения сглотнула, подавляя желание потерять сознание и очистить желудок прямо в пыльном архиве. От безумного ужаса до паники оставалось пару минут, потому Есения уперто схватилась за шершавые страницы и тяжело задышала. Ей не в новинку было разглядывать трупы, но именно трупы детей вызвали такой силы панику. Алексей изучающе смотрел на нее, и поймав его взгляд, она взяла себя в руки и задавила в себе зататки жалости.

– Что было с первой жертвой?
Есения стала быстро листать хрустящие от старости листы, желая оставить позади фотографии мертвой девочки.

– Они не были знакомы, насколько известно, но она пошла за ним добровольно. Топрыгин задушил ее с помощью пояса от ее платья, там и оставил.

– Есть записи допросов?

– Борисевич сказал, что покажет вам их сам. После того, как вы изучите дела.

– Зачем столько ненужных телодвижений? У меня не так много времени, – взъелась она.

– Вам не понравится то, что вы услышите в записях допросов, если не будете знать, что вас там ждет, – твердо ответил он.

Есения снова посмотрела на Алексея. Светлые волосы его аккуратно разделялись ровным пробором по правой стороне. Глаза карие, обромленные редкими светлыми ресницами. Она даже подметила, что он походил на Никиту Ефремова – ее любимого актера, и это ее чуть призадорило. За окном снова пошел дождь, и стук капель по железному подоконнику вернул ее внимание к работе.

Чем дальше углублялась она в это «дело», тем сосредоточенней становилось ее лицо, тем сильнее она впадала в медленное оцепенение. Сцены жестокости, описанные судмедэкспертом, шокировали ее. Есения не решилась взглянуть на Алексея. Не хотела, чтобы он посчитал ее плохим журналистом из–за слишком сильной впечатлительности. Михаил, который говорил ей о том, что любит детей, совершенно точно не любил их. Невозможно сделать то, что он сделал с человеком, которого любишь. В мире Есении такое было невозможно. В извращенном мире Михаила – возможно. Спустя пять листов, а их было около сорока в первом деле, Есения стала кусать губы. На шершавых страницах снова появились фотографии с места преступления.

– Можно мне кофе? – сдалась она, найдя возможность оторваться от дела.

– Конечно, с сахаром?
– И с молоком. Две ложки, пожалуйста.

Алексей вышел из архива, Есения отклонилась на спинку стула. Ее затрясло от ужаса. Она никогда не была слишком впечатлительной, но фотографии девочки повергли ее в шок. Будучи успешной журналисткой, она была уверенна в том, что ничто уже не способно ее удивить. Но Михаил Топрыгин не удивил, а заставил ужаснуться. На глазах застыли слезы: Есения не выдержала. Каким бы профессионалом она не была, ей невыносимо оказалось смотреть и читать то, что совершил над юной девочкой взрослый мерзавец. Это могло случиться и с ней. В том году она была чуть младше Ани. Закончив всхлипывать, Есения быстро вытерла слезы и сделала глубокий вдох – она выполнит эту работу с филигранной четкостью и покажет всему миру, что за моральный урод этот «Тихий маньяк».

– Какие у него были мотивы? – спросила Есения в кабинете у Борисевича, наблюдая, как мужчина допивает свой остывший кофе.

– В институте Сербского его признали вменяемым, естественно, с оговорками – тяга к убийствам малолетних.

– Почему именно так? Он не просто душил их, а буквально измывался над их телами после.

– У него садистские наклонности, он убивал их из–за этого, возможно. Хотя, на всех допросах он клялся, что это было случайно. Случайно душил их предметами их одежды, случайно насиловал. Он садист и педофил, вот и весь мотив, Есения Алексеевна.

Есения устало потерла веки и вспомнила свою юность, когда история о Топрыгине стала «достоянием» города, а после и их страны. По этой причине родители отправили ее учиться так далеко, но она и сама этого хотела. Невыносимо было оставаться в месте, насквозь пропитанным молодой кровью.