Глава 1 Вороны над Мэнсфилдом

Тени здесь были неправильными.

Эмма стояла на заросшей парковке у въезда в Мэнсфилдскую исправительную колонию и смотрела на стены, которые тянулись вдоль горизонта, как рёбра гигантского мертвого зверя. Красный кирпич выцвел до розового, кое-где осыпался, обнажая ржавую арматуру. В июльском мареве тюрьма казалась миражом — слишком массивной для этого захолустного городка, слишком старой, чтобы всё ещё стоять.

— Она тебя уже приворожила, да? — раздался голос сзади. Лео уже нацепил на себя камеру на штативе и снимал панораму. — Я такое выложу — миллион просмотров за сутки. "Заброшенный ад Огайо". Отлично зайдет под инди-рок.

— Ты собираешься выкладывать каждый наш шаг? — спросил Калеб, выходя из арендованного минивэна. Он был единственным, кто надел форменную бейсболку с эмблемой полиции — стажёрская привычка, от которой он не мог отделаться даже в отпуске. — Я серьёзно, Лео. Мы тут не ради твоего контента.

— А ради чего? — Лео хмыкнул. — Скучать по архивным пыльным папкам? Твоя Эмма — фанатичка, я понимаю, но остальные-то зачем?

Эмма не обернулась. Она уже давно перестала реагировать на "твоя Эмма" — они с Калебом расстались полгода назад, но в компании это как-то не хотели замечать. Вместо этого она указала на вход:

— Восемь лет я читала про это место. Там, в блоке «C», в 1996 году держали Фрэнка Мартинеса. Пожарного, который якобы оказался маньяком. Его сожгли заживо во время бунта заключённых через пять лет после того, как посадили. Но дело против него было сфабриковано. Я хочу найти документы, которые это докажут.

— Мы все знаем, Эмма, — Сайлас появился рядом бесшумно, как всегда. Он нёс рюкзак с архивными папками, которые привёз из библиотеки своего отца. — Твоя мать была репортёром, который вёл это расследование. И она погибла за две недели до того, как должны были пересмотреть приговор.

— Не погибла. Её убили, — поправила Эмма. — И я выясню, кто.

— Эй, народ, — вмешалась Майя, на ходу настраивая ноутбук, который держала под мышкой. — Мы только приехали, а вы уже про трупы. Может, сначала заселимся, а потом будем будировать старые раны? У меня тут карта горячих точек фестиваля. Они установили сцену прямо у главного входа, так что сегодня будет концерт местной группы, а завтра — ночная экскурсия по тюремным подвалам. Я уже записала нас всех.

Лиам, который до этого молча крутил ключи от машины, наконец подал голос:

— Ночевка в палатках на старом тюремном дворе? Это вообще законно? Мой отец, если узнает, что я тут, устроит скандал. Он же судья, ему не понравится, что его сын шляется по местам, где сидел уголовник.

— Твой отец приговорил Фрэнка Мартинеса к пожизненному, — тихо сказала Хлоя, поправляя свои чёрные волосы. Она была дочерью полицейского, того самого, который арестовывал Мартинеса. — Может, тебе не стоит афишировать своё имя, Лиам. А то местные фрики могут неправильно понять.

— Хватит, — Маркус, самый высокий и мрачный из всех, положил руку на плечо Лиаму. — Мы собрались здесь, чтобы разобраться, что на самом деле случилось с нашими родителями. Всех семерых. И моего отца тоже. Он выжил тогда, но через год пустил себе пулю в лоб. Я хочу знать, что он видел.

Эмма оглядела их всех. Странная компания, собранная ею по крупицам через старые газетные вырезки и соцсети. Семь детей убитых и одного самоубийцы — все, кто был связан с делом 1996 года. И Сайлас, который не был ребёнком жертвы, но его отец хранил библиотеку, где лежали подшивки тех лет. Он примкнул просто из интереса, но Эмма подозревала, что у него были свои мотивы.

— Ладно, — сказала она громко. — Раскладываем вещи в хостеле у восточной стены, а в семь вечера встречаемся у билетной кассы на ночную экскурсию. Я договорилась с гидом, он покажет нам подземный уровень, где в девяносто шестом держали заключённых. Там, возможно, сохранились записи.

— О, гид! — Лео оживился. — Он фотогеничный? Сниму рилс с ним.

— Ты невыносим, — буркнул Калеб, но уже пошёл к машине за палаткой.

Вечер опускался на Мэнсфилд неохотно. Солнце упиралось в зубчатый силуэт тюрьмы и разваливалось на длинные оранжевые полосы, которые ложились на пустынные улицы. Город жил фестивалем — повсюду висели самодельные фонарики, на газонах пахло жареным луком и попкорном, а из динамиков доносился кантри-рок.

Но когда группа подошла к главному входу, Эмма заметила, что воздух стал гуще. Словно сама тюрьма выдыхала сырость из своих недр. Экскурсовод — молодой парень по имени Нейт, с приятной улыбкой и цепким взглядом — ждал их у турникетов.

— Добро пожаловать в Мэнсфилдскую колонию, — сказал он, поправляя бэдж. — Вы по записи? Восемь человек? Отлично. Только предупреждаю: подвалы недавно частично затопило, так что мы пройдём только в два блока. Я не хочу рисковать вашей безопасностью.

— А вы не боитесь здесь работать один? — спросила Хлоя с вызовом.

Нейт усмехнулся, обнажив ровные зубы:

— Я здесь родился, мисс. Мои деды строили эту тюрьму. Для меня это дом.

— И ваш отец тоже здесь работал? — встряла Эмма, вспомнив, что она читала о семье смотрителей. Нейт на секунду задержал на ней взгляд:

— Мой отец погиб при реконструкции в девяносто седьмом. Пожар. Несчастный случай. Так что я знаю это место со всех сторон. Пойдёмте, пока не стемнело окончательно.

Экскурсия началась. Они прошли через главный вестибюль с облупившейся фреской, изображающей Фемиду с завязанными глазами, затем спустились по винтовой лестнице в блок «B». Здесь было холодно, пахло плесенью и ржавчиной. Калеб то и дело включал фонарик на телефоне, освещая камеры.

— Именно здесь содержали тех, кого считали особо опасными, — рассказывал Нейт. — Камеры без окон, с бетонными полами. В девяносто шестом здесь сидел Фрэнк Мартинес. Вы слышали о нём, полагаю.

— Слышали, — ответил Маркус глухо. — Его считали серийным убийцей, "Жнецом". Но он всегда утверждал, что невиновен.

— И был невиновен, — добавила Эмма. — Все улики были сфабрикованы. Судья, прокурор, полиция, адвокат... Все они покрывали кого-то настоящего.

Нейт остановился у железной двери с номером 13:

— Вот его камера. Если хотите, можете зайти. Но предупреждаю — там до сих пор есть надписи, которые он оставил на стенах.

Они вошли. Майя сразу достала ноутбук, но сигнал пропал. Лео включил камеру, подсвечивая стены. На сером бетоне были выцарапаны буквы: «Я не убийца. Я знаю, кто. Спросите у адвоката».

— Он знал, — прошептала Хлоя. — Он знал, кто настоящий маньяк.

— И его убили, чтобы он не заговорил, — сказал Сайлас, проводя пальцем по надписи. — Отец давал мне читать его письма из тюрьмы. Он просил о пересмотре. Но ему отказали.

В этот момент Лео, который снимал панораму, вдруг замер:

— Эй, а это что?

Все обернулись. Он показывал камерой на противоположную стену, где до этого не было видно надписей — они появлялись в свете вспышки. Свежие буквы, белой краской, будто нанесённые сегодня:

«Ваши родители убили моего отца. Вы заплатите. Семь за семерых».

Тишина в камере стала абсолютной. Эмма почувствовала, как холод поднимается от пола к ногам. Калеб шагнул вперёд и коснулся краски — она была влажной.

— Это кто-то написал сегодня, — сказал он резко. — В течение последних часов. Нейт, кто имел доступ в эту камеру?

Нейт выглядел растерянным впервые за весь вечер:

— Никто. Только я и начальник охраны. Мы закрыли блок вчера вечером.

— Тогда почему краска ещё мокрая? — спросила Майя, её голос дрогнул.

Эмма повернулась к выходу из камеры. В коридоре было темно, но ей показалось, что она видит чей-то силуэт в конце. Она моргнула — силуэт исчез.

— Нам нужно убираться отсюда, — сказал Лиам, пятясь. — Это не шутка. Кто-то знает, что мы приехали.

— И знает, кто мы, — тихо добавил Маркус. — Он написал «семь». Он знает, что нас семеро.

— Восемь, — поправил Сайлас. — Сайлас здесь ни при чём. Мой отец не участвовал в деле.

— Ты тоже его ребёнок, — ответила Эмма, стараясь сохранять спокойствие. — Просто будь осторожен. Мы должны сообщить в полицию.

Калеб уже набирал номер. Но связь в подвале не ловилась. Нейт предложил подняться наверх, и группа двинулась к лестнице, стараясь держаться кучно. Лео больше не снимал — он выключил камеру и побледнел.

Когда они вышли на поверхность, солнце уже село. Сцена фестиваля гудела музыкой, но Эмме казалось, что звуки доносятся откуда-то издалека. Калеб дозвонился в участок и сообщил о вандализме. Диспетчер ответила сухо: «Завтра пришлём наряд. Сейчас у нас один патруль на весь город».

— Я не буду спать здесь, — заявила Хлоя, обнимая себя за плечи. — Это безумие. Мы уезжаем сейчас же.

— Ночью выезжать из Мэнсфилда — хуже, чем сидеть в тюрьме, — сказал Нейт спокойно. — Дороги не освещены, а местные любят пьяные гонки. Переночуйте в хостеле, я с вами пойду, закрою дверь. Утром полиция разберётся.

Они нехотя согласились. Хостел находился в старом здании почты, в двух кварталах от тюрьмы. Майя проверила замки и задвинула щеколду. Лео сел в угол и начал монтировать видео, на котором виднелась надпись, но Эмма попросила его пока ничего не выкладывать.

— Если это шутка — она плохая, — сказал Калеб, разбирая спальные мешки. — Если это предупреждение — мы должны быть настороже.

— Я позвоню отцу, — пробормотал Лиам, но трубку не брали.

Эмма лежала на верхней койке и смотрела в потолок. Она думала о словах: «Ваши родители убили моего отца». Какого отца? Фрэнк Мартинес был бездетным. А настоящий убийца, который убил её мать и остальных? Возможно, у него был ребёнок. Ребёнок, который теперь вырос и хочет мести.

Она заснула только под утро.

Разбудил её крик Майи.

Солнце только вставало, разливая бледный свет через грязные окна хостела. Эмма спрыгнула с койки и увидела, что дверь приоткрыта. Майя стояла на пороге, трясясь.

— Там, — показала она пальцем в сторону тюрьмы. — В реке. Я пошла купить кофе и увидела.

Эмма выбежала, за ней — Калеб, Сайлас, остальные. Они бежали по пустынной утренней улице к ручью, который протекал вдоль восточной стены тюрьмы. У мостика уже собрались несколько зевак.

Тело лежало в неглубокой воде, уткнувшись лицом в камни. На нём был чёрный балахон палача с капюшоном. Руки были связаны спереди, и на груди болтался старый потёртый «Полароид».

Эмма подошла ближе, хотя Калеб пытался её удержать. Она перевернула фото.

На снимке был её отец. Молодой, улыбающийся, в редакционном пиджаке. Он стоял у входа в тюрьму. Дата на белом поле — «15 июля 1996 года». За четыре дня до его смерти.

Эмма не услышала, как закричала. Она упала на колени прямо в холодную воду, и слезы смешались с грязью.

— Эмма! — Калеб схватил её за плечи. — Не смотри, не надо.

— Он знает, — прошептала она, глядя на безжизненное тело в балахоне. — Он знает, кто я. И он прислал мне приглашение.

Над ними пронеслась стая чёрных воронов, и их крики заглушили сирену приближающейся полицейской машины.