Глава 2 Семь имëн

Полицейский участок Мэнсфилда находился в здании бывшего банка — тяжёлый неоклассический фасад с колоннами выглядел нелепо на фоне одноэтажных домов и закусочных. Эмма сидела на пластиковом стуле в коридоре и смотрела на потёртый линолеум. Её джинсы всё ещё были мокрыми до колен, но она не чувствовала холода. Внутри было пусто.

— Она хоть слово сказала? — спросил Калеб у Майи, которая стояла у автомата с кофе.

— Только смотрела на это фото, пока его не забрали. Не отрываясь.

— Как она вообще держится? — Хлоя сидела на подоконнике, обхватив колени. — Я бы на её месте уже сломалась.

— Эмма — не ты, — отрезал Маркус. — Она ради этого дела живёт. Она читала про каждого из наших родителей, знает их биографии лучше, чем мы сами. Её мать погибла, потому что хотела найти правду. Эмма не остановится.

— А ты? — Лиам повернулся к нему. — Ты готов идти до конца? Даже если окажется, что твой отец — прокурор — сознательно засадил невиновного?

Маркус промолчал. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Не сейчас, — вмешался Сайлас. Он сидел в углу с планшетом, на котором открыл старую карту тюрьмы. — Мы не знаем, кто написал ту надпись и кто подбросил фото. Может, это совпадение.

— Совпадение? — Лео, который до этого молчал, вдруг вскинулся. — Труп в костюме палача в той же реке, где в девяносто шестом нашли первую жертву, фото отца Эммы с датой его смерти и надпись про "семь за семерых"? Ты считаешь это совпадением? Мы в эпицентре чьего-то дерьмового ритуала, Сайлас!

— Тише, — оборвал его Калеб. — Не привлекай внимания. Я поговорил с сержантом. Они не хотят это связывать с делом девяносто шестого. Скажут "подражатель", закроют через неделю, и все разбегутся. Поэтому я хочу, чтобы вы мне помогли.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги и развернул его на коленях. Это была распечатка старого дела — он успел сфотографировать его в архиве, пока Эмму опрашивали.

— Вот список тех семерых, кого убили в девяносто шестом, — сказал он. — Твоя мать, Эмма, — репортёр. Отец Хлои — полицейский. Отец Лиама — судья. Отец Маркуса — прокурор. Отец Лео — владелец типографии. Мать Майи — секретарь суда. И ещё один — адвокат, отец кого-то, кого сейчас нет в Мэнсфилде. Он погиб первым, и его дочь уехала из города ещё в детстве. Я не нашёл её контактов.

— А где мой отец? — спросил Сайлас спокойно. — Его нет в списке жертв.

— Твой отец был библиотекарем в городском архиве, — ответил Калеб. — Он не участвовал в деле, но он хранил все документы. Ты сам говорил.

— Верно. И он умер через год после тех событий. Сердце. Внезапно. Ему было сорок три.

В комнате повисла пауза. Сайлас всегда казался самым уравновешенным, но сейчас в его голосе проскользнула горечь.

— Ты думаешь, его тоже убили? — спросила Майя.

— Не знаю. Но он говорил мне перед смертью одну фразу. Я тогда был маленьким, не понял. Он сказал: "Следи за теми, кто читает дело". Я думал, он имел в виду учёных, историков. Теперь я понимаю, он говорил про нас.

Эмма наконец подняла голову. Глаза у неё были красными, но взгляд — острым, как у хищника, который вышел на след.

— Надпись была написана сегодня, — сказала она ровно. — Тот, кто её оставил, знал о нашем приезде. Значит, он либо работает в тюрьме, либо следит за фестивалем, либо... он один из местных, кто знал о деле.

— Или он среди нас, — тихо сказала Хлоя.

Все замерли.

— Что за бред? — воскликнул Лео. — Ты серьёзно? Кто-то из нас написал это, пока мы были на экскурсии?

— Мы были все вместе в тот момент, — напомнил Маркус. — Кроме тебя, Лео. Ты ходил за кофе перед экскурсией и вернулся позже всех.

— Я снимал фестиваль! — Лео побледнел. — У меня сто человек подтвердят, я там был с фан-зоной!

— Хватит, — прервал их Калеб. — Не будем перекладывать друг на друга. Сначала нужно понять, кто этот человек — "Жнец-два". Или кто бы там ни был. Я попросил у сержанта доступ к камерам наружного наблюдения у тюрьмы. Их всего две, и одна не работает, но, может, повезёт.

— А тело? — спросила Эмма. — Они установили личность?

— Парень лет двадцати с небольшим. Без документов. Одежда — дешёвый балахон из карнавального магазина. Утоплен не позже четырёх утра. На шее — синяки от верёвки, но его сначала задушили, потом сбросили в воду. И что самое важное — у него на руке была татуировка. Череп с клювом ворона. Такая же была у первой жертвы в девяносто шестом. Это не случайность.

— Значит, маньяк копирует стиль, — сказала Майя. — Но зачем? Чтобы напугать нас? Или чтобы вызвать полицию и снова открыть дело?

— Может, он хочет, чтобы мы докопались до правды, — предположил Сайлас. — Настоящий убийца в девяносто шестом не был найден. Его подставили. Если этот новый маньяк — сын или родственник того, кого убили за решёткой...

— Он хочет, чтобы мы очистили имя его отца, — закончила Эмма. — И заодно наказали нас за то, что наши родители участвовали в этом заговоре. Но он убивает не нас всех сразу. Он делает это по очереди. Как в девяносто шестом — с интервалами.

— Значит, у нас есть время, — сказал Калеб. — Если он следует расписанию, следующее убийство должно произойти через три дня. В девяносто шестом между первой и второй жертвой было три дня.

— Три дня на то, чтобы найти его, — прошептал Маркус. — Или три дня, чтобы дождаться следующего трупа.

Они вышли из участка ближе к полудню. Солнце стояло в зените, но в городе было по-прежнему тихо — фестиваль начинал оживать только к вечеру. Майя отправилась в архив с Сайласом, чтобы найти любые записи о том, кто мог быть ребёнком осуждённого или погибшего в тюрьме. Лео снова включил камеру и решил снять репортаж о происшествии, хотя Калеб категорически запретил.

— Если я не выложу это первым, это сделает кто-то другой, — возразил Лео. — Новости разлетятся. Труп, татуировки, старая тюрьма — это же золотая жила. Ты не представляешь, сколько людей смотрит такие истории.

— Я представляю, — сказал Калеб. — И именно поэтому ты не должен этого делать. Ты привлечёшь внимание убийцы. Или ещё хуже — спугнёшь его. Мы хотим, чтобы он ошибся, а не спрятался.

— Тогда что мы делаем сейчас? — спросила Хлоя. — Сидим и ждём?

— Нет. Мы идём в типографию твоего отца, — Калеб посмотрел на Лео. — В девяносто шестом там печатали газеты с отчётами о суде. Может, остались старые макеты, которые не попали в архив.

— Но она закрыта, — растерялся Лео. — После того как мой отец умер, её продали.

— У меня есть ключи, — сказала Эмма. Она вытащила из рюкзака связку с брелоком в виде старого печатного станка. — Моя мать купила это здание на аукционе за месяц до смерти. Я нашла ключи в её вещах. Она собиралась что-то там искать.

Лео хотел что-то сказать, но передумал.

Они приехали к типографии — двухэтажное здание из серого кирпича с вывеской «Мэнсфилд Пресс», которая почти стёрлась. Витрины были забиты пылью, и внутри было темно. Эмма открыла дверь — внутри пахло старой бумагой, машинным маслом и сыростью.

— Разделимся, — сказал Калеб. — Лео, ты на втором этаже, смотри документы. Хлоя, ты осмотри первый этаж. Эмма и я пойдём в подвал, где, по словам твоей матери, хранились оригиналы макетов.

Лео недовольно фыркнул, но послушался. Эмма спустилась по скрипучей лестнице в подвал — там стояли старые печатные станки, покрытые паутиной. В углу лежали коробки с газетами за девяносто шестой год.

Они начали перебирать их. Калеб нашёл несколько выпусков с заголовками: «Суд над Жнецом: новые подробности», «Адвокат настаивает на невиновности», «Пожарный Мартинес: признание под пыткой». Эмма читала их, чувствуя, как в груди нарастает ком.

— Вот, — сказала она вдруг. — Посмотри.

Она показала статью от 14 июля 1996 года. На первой полосе было фото всех семерых — репортёра, адвоката, судьи, прокурора, полицейского, секретаря, владельца типографии. Они стояли в зале суда, улыбались. Подпись: «Обвинительная команда празднует победу».

И на заднем плане, в дверном проёме, виднелась размытая фигура человека. Невысокого, в тёмном пальто. Он смотрел прямо в камеру.

— Это он? — прошептал Калеб. — Человек, который потом их убил?

— Или тот, за кого их убили, — ответила Эмма. — Его лицо не видно. Но он был там. Он видел всех, кто сажал Фрэнка Мартинеса.

— И у него мог быть ребёнок, который теперь здесь.

Они поднялись наверх, где Хлоя уже нашла старый блокнот, принадлежавший отцу Лео. В нём были записи о встречах, о получении угроз, о странных звонках в типографию. Последняя запись была датирована 17 июля 1996 года: «Опять этот голос. Говорит, что знает, где мы будем ночевать. Надо что-то делать».

Через два дня он был мёртв.

Лео спустился вниз, бледный.

— Я нашёл фотоальбом, — сказал он. — Там есть снимки с каких-то собраний. И на одном — человек, который позже стал экскурсоводом в тюрьме. Нейт. Он стоит рядом с отцом Лео, как будто они знакомы.

— Нейту сейчас около тридцати, — сказал Калеб. — В девяносто шестом он был ребёнком.

— Но его отец работал в тюрьме, — напомнила Эмма. — И погиб при пожаре. А тот пожар случился сразу после того, как Фрэнк Мартинес сгорел в своей камере.

— Нейт мог что-то знать, — сказала Хлоя. — Может, он не убийца, но он мог видеть что-то тогда.

— Или, — сказала Эмма, поворачиваясь к ним с горящими глазами, — он убийца. И сейчас он делает это по мотивам, которые впитал с детства.

Она взяла телефон и набрала номер Нейта. Трубку не брали.

— Мне нужно поговорить с ним. Прямо сейчас. Вы едете со мной.

На выходе из типографии их ждал сюрприз. На ступенях стоял мужчина лет тридцати в выцветшей журналистской куртке. Он курил, равнодушно глядя в сторону. Когда они вышли, он повернулся.

— Эмма Харрис? — спросил он.

Она насторожилась.

— Я Дерек, — представился он. — Местный журналист. Я вёл своё расследование по делу девяносто шестого года с тех пор, как мне было двадцать. Я знаю, что вы ищете. И я знаю, кто может быть тем парнем, который охотится на вас.

— И кто же? — спросил Калеб, положив руку на кобуру.

Дерек затянулся, выдохнул дым и улыбнулся.

— Дело не в том, кто, мистер стажёр. Дело в том, зачем. Пойдёмте поговорим в кафе. Я вам покажу кое-что, что полиция Мэнсфилда не хотела видеть двадцать лет.

Он повернулся и пошёл по улице, не оборачиваясь. Эмма секунду поколебалась, а затем двинулась за ним.

Калеб схватил её за руку:

— Эмма, он незнакомец. Мы не знаем, кому можно верить.

— Ему мы не верим, — ответила она, высвобождая руку. — Но у него могут быть ответы. И в Мэнсфилде больше нет никого, кто бы их знал.

Она пошла за журналистом. Остальные переглянулись и последовали за ней.

В небе над ними снова кружили вороны — чёрные, медленные, будто следили за каждым их шагом.

А в кармане Эммы завибрировал телефон. Одно сообщение с незнакомого номера:

«Три дня до твоего часа, маленькая журналистка. Ты ищешь правду. А я ищу тебя».

Она не показала его остальным. Спрятала телефон в рюкзак и ускорила шаг.