Глава 19

Тихо шумел старенький чайник на плите, наполняя кухню привычным, уютным теплом.  Мне 78 лет. Я сидел за столом, тяжело опустив на скатерть свои старые, узловатые, покрытые пигментными пятнами руки. За эти сорок шесть лет, прошедших с той роковой ночи на КАДе, я больше ни разу не притронулся к алкоголю. Ни одного глотка. Ни одной минутной слабости. Я вырастил дочь. Я отдал ей всю свою жизнь, до самой последней капли, став для неё и отцом, и матерью, и защитником. Я выполнил свой земной контракт от первой до последней буквы.

Я поднял глаза. Напротив меня за столом сидела он. Мой отец. Тот самый строгий армейский мундир с иголочки. Та же прямая осанка, волевой подбородок и внимательный, пронзительный взгляд. Думаю, время пришло.

Но я не почувствовал ни капли того дикого, первобытного ужаса, который сжимал моё горло сорок шесть лет назад посреди горящих обломков самолёта. Я смотрел на этого гостя без страха. Наоборот, моё старое лицо прорезала сетка глубоких, искренних морщин — я, глубокий старик, рад в последний раз увидеть отца. Перед лицом вечности мы поменялись местами: теперь я был умудрённым жизнью, уставшим старцем, а он — молодым, застывшим в своей тридцатилетней безупречности офицером.

— Ну здравствуй, Александр, — негромко произнесла Смерть. В этом голосе больше не было леденящего эха пустыни, только спокойное, уважительный  призыв. — Ты выдержал, не отступился.

— Здравствуй, папа, — хрипло, но твёрдо улыбнулся я. — Я ждал тебя.

— Могу я позвонить ей? — машинально вырвалось у меня. — всего одну минуту…

Не дождавшись ответа, начал искать в телефоне ее номер.

— Да, пап! Привет, ты как? Извини, я в офисе, тут шумновато…

Я закрыл глаза, и из моей груди вырвался тяжелый, свистящий воздух. Его осталось всего на пару фраз. Отец  пристально смотрел на меня, не отводя глаз.

 — Дочка, — хрипло выдохнул я в динамик, собирая последние силы. — Послушай пожалуйста, не перебивай. У меня мало времени.

На том конце шорох моментально затих.

— Пап, что с голосом? Тебе плохо? Я сейчас вызову скорую, я еду!...

— Нет, стой, не надо скорую, — я заговорил быстрее, чувствуя как леденеют кончики пальцев. — Послушай меня,  моя белка. Я должен сказать это сейчас. Помнишь… Я рассказывал тебе про аварию, про то, как выжил сорок лет назад?

— Пап, зачем ты сейчас об этом? — в ее голосе звенели слезы,  она все поняла.

— Послушай, тогда в тумане на грани жизни и смерти, я почти ушел. Но в самую последнюю секунду я вспомнил о тебе. Я хочу, чтоб ты знала, доченька. Ты тогда спасла меня. Все эти годы, когда мне было невыносимо и больно — ты была моим единственным светом. Я жил ради  и благодаря тебе. Ты выросла потрясающей.

— Папочка, не смей, я уже бегу к машине, — она кричала в трубку.

— Я люблю тебя, дочка — прошептал я на последнем вздохе, улыбаясь сквозь подступающую темноту. — ты…мой… свет.

Телефон выскользнул из рук, но из динамика, лежащего на полу, еще долго доносился далекий, отчаянный плач моей взрослой, маленькой девочки.

В эту самую секунду все закончилось. Грудь, которую только что разрывало от нехватки воздуха, вдруг обмякла. Боль — та самая тупая, серая, привычная боль, которая мучала меня десятилетием, — исчезла. Она не просто прошла, она испарилась. Старые суставы отпустило. Вместе с ней ушел и песок Синая.

Отец подошел, бережно протянул мне свои широкие ладони, и когда перехватил их, я с изумление увидел, что мои собственные руки больше не покрыты пигментными пятнами и узлами вен. Они были гладкими. Я снова был молод. Отец поднял меня, а затем он крепко, по мужски обнял меня за плечи. Так как обнимают сына.

— Ты справился, сынок, — тихим голосом сказал он, и его голос согрел меня до самой глубины души. — Ты был хорошим отцом.  Идем домой.

Мы сделали шаг вместе и ушли, оставив позади всю земную тишину.