Глава 18

Питер остался позади. После моего восстановления, нужно было сделать кое-что очень важное. Моя Аня любила Балтийское море, ей нравилось его суровость. В отличие от ласкового средиземноморья, Балтика всегда была честной — серой, штормовой, пронзительной, с тяжелыми свинцовыми волнами. И где, как ни в Калининграде, я мог его найти?

Этот город хранил в себе память нашей прошлой, ещё счастливой жизни. Когда-то мы гуляли тут с ней, молодые, влюбленные, кутающиеся в один большой плед от пронизывающего ветра. Мы так же заехали в Зеленоградск, старый немецкий городок, застрявший во времени. Помню, как прошлись по песочку — холодному, янтарному, хрустящему под подошвами, — а потом кушали на берегу в уютном кафе у самого променада, согревая руки о кружки с горячим кофе. Но теперь со мной был мой живой щит. Сюда я привез её точную копию — дочку.

Она росла удивительно похожей на мать. Те же ямочки на щеках, когда она улыбалась, тот же упрямый разлет бровей и легкий, летящий шаг. Когда мы вышли на берег Зеленоградска, дочка замерла, подставив лицо резкому балтийскому ветру. Ее волосы забавно растрепались, точь-в-точь как у Ани в тот наш далекий приезд.

— Папа, смотри, какое оно огромное! — закричала она, перекрывая шум прибоя, и побежала к воде.

Я шел следом, все еще немного прихрамывая на разбитое в аварии бедро. Внутри моей груди, прямо там, где кость когда-то проткнула легкое, больше не было удушья. Был только вечный внутренний надзиратель. Смерть не обманула. Она дала мне силу дышать за троих.

Мы провели этот отпуск, гуляя по тем же улочкам, прошлись по песочку, кушали на берегу в том самом кафе. Но теперь в этом не было надрыва. Это было чистая,  светлая грусть. Я прощался с прошлым, передавая всю свою любовь той, что стояла сейчас на берегу.

Ранним утром я оставил дочку в гостинице, а сам пошел на берег. Она ещё крепко спала, было около пяти часов утра. На улице стояла та густая, сизая полутьма, которая бывает на Балтике за полчаса до рассвета. Город спал. Зеленоградск встретил меня пустыми улочками и пронзительной, хрустальной прохладой. Я шёл к морю, слегка припадая на бедро, и звук моих шагов эхом отдавался от стен немецких домиков. Когда я вышел на променад, море дышало мне в лицо сыростью. Оно было неспокойным — тяжёлые, свинцовые волны с грохотом разбивались о деревянные волнорезы, разлетаясь тысячами ледяных брызг. Я спустился по ступенькам вниз, прошёлся по песку, который под утро казался ледяным, и остановился у самой кромки воды.

Я стоял у самой кромки воды. Ветер швырял в лицо ледяные брызги суровой Балтики, но я их не замечал. В какой то момент нахлынувшая волна по щиколотки поглотила мои ноги. Я закрыл глаза, обращаясь туда, в свинцовую морскую даль:

— Любимая моя Аня… Мне невыносимо тяжело произносить эти слова, но я должен. Должен проститься с тобой здесь, на твоем любимом море, и наконец отпустить твою светлую душу. Я знаю, что никто из нас не заслуживает второго шанса, но мне — чудом или проклятием — его дали. И я просто не имею права им не воспользоваться. Я не предам эту жизнь. Ты должна знать, родная: ты навсегда останешься моей самой чистой памятью, моим теплым рассветом и той любовью, что спасла меня на краю бездны. Я храню тебя в каждом ударе своего сердца. Я отпускаю тебя. Лети.

Крупная слеза скатилась по щеке, смешиваясь с солеными брызгами. Я выдохнул, чувствуя, как вместе с этими словами из груди уходит удушающая, рвущая ребра тяжесть. Но это было еще не всё.

Я повернул голову к небу, туда, где за тяжелыми тучами рождался бледный балтийский рассвет, и обратился к тому, кто так и не успел стать взрослым:

— Дорогой мой сыночек, мой маленький мужчина. Где бы ты ни находился в этой бесконечной вселенной, будь всегда стойким и сильным духом. Береги маму там, за чертой. Ты — мой неслучившийся свет, моя жизнь, моя вечная гордость. Я всегда буду помнить о тебе. Всегда.

Я разжал кулак...