Глава 17

Сознание возвращалось короткими, рваными вспышками, похожими на удары тока. Каждый раз, когда я приоткрывал глаза, реальность обрушивалась на меня новым осколком ада, а затем снова затягивала в спасительное небытие.

Вспышка первая. КАД.
Оглушительный, скрежещущий визг разрываемого железа. Пахло жженой резиной, бензином и едким пороховым дымом от сработавших подушек безопасности. Я был намертво зажат в тисках искореженного кузова. Ног я не чувствовал вообще, а грудь словно сдавило многотонной бетонной плитой. Вокруг выла сирена — протяжно, надрывно, панически. Сине-красные отсветы проблесковых маячков бешено резали ночную темноту, окрашивая капли дождя на в цвет крови. Кровь заливала и мое лицо, липкая, горячая, она лезла в глаза. Надомной склонились тяжелые, серые силуэты.
— Стой, аккуратнее, стойки повело! Давай гидравлику сюда! — кричал кто-то прямо над моим ухом. — Слышишь меня, мужик?! Не спи, держись!
В лицо ударил сноп искр — спасатели МЧС срезали крышу моей машины гидравлическими ножницами. Боль была такой острой, что я попытался закричать, но легкие были забиты тем самым  песком. Горло выдавило лишь хрип. И сознание снова погасло.

Вспышка вторая. Скорая.
Тряска. Невыносимая, бешеная тряска, от которой каждая кость в моем теле, казалось, перемалывалась в труху. Белый потолок катера скорой помощи, бешено мелькающие за окном фонари питерских магистралей. На мне уже не было одежды — ее срезали. К груди липли холодные присоски мониторов, в вену на левой руке с корнем втыкали иглу катетера.
— Давление падает! Шестьдесят на сорок! — женский голос срывался на ультразвук. — Адреналин, быстро! Володя, гони, мы его недовезем!
Над лицом выросла кислородная маска. Пластик пах чужой, химической смертью. Я хотел сказать им, что мне нельзя умирать, что я пообещал Ей, что я должен вырастить дочь... Но темнота снова накрыла меня, тяжелая, как сырая земля.

Вспышка третья. Реанимация.
Ослепительный, бьющий по зрачкам люминесцентный свет. Кафель стен, крики, грохот каталки. Меня несли на бешеной скорости по коридорам.
— Политравма! Открытый черепно-мозговой, перелом ребер, подозрение на внутреннее кровотечение! В операционную, срочно!
Писк аппаратов. Металлический, непрерывный, монотонный — так пищат приборы, когда сердце сдается. В лицо дыхнуло ледяным холодом. И в этом холоде, среди суеты врачей, белых халатов и блеска хирургических инструментов, я отчетливо спиной почувствовал дыхание пустыни. Смерть стояла в углу этой операционной. Она не вмешивалась. Она просто смотрела на меня своими черными глазницами, безмолвно напоминая: «Я рядом».

В горло с хрустом толкнули пластиковую трубку ИВЛ, и мир окончательно провалился в глубокий наркозный сон.

Я не открыл глаза — я просто вынырнул из небытия, словно меня выбросило на берег тяжелой, маслянистой волной. Первое, что ощутил — я не мог шевелиться. Абсолютно. Мое тело больше мне не подчинялось, оно превратилось в чужой, набитый мокрым песком мешок.

Тут же в нос ударил мерзкий запах: удушливая смесь хлорки, паленой пластмассы, лекарств и застарелого человеческого пота. Этот запах больничной палаты мгновенно смешался в моих мыслях с ароматом синайской пыли. Я лежал, не помня, где я, кто я и что произошло. Мысли ворочались лениво, как сонные мухи.

Я попытался моргнуть, чтобы прогнать туман, но дикая, резкая боль прошила череп. В этом теле болело всё, даже при движении век. Каждое микроскопическое мышечное усилие отзывалось такой вспышкой, будто меня заново вколачивали в искореженный салон машины.

С трудом разомкнув тяжелые, сухие ресницы, я увидел побеленный потолок и висящую над головой капельницу. Я повернул зрачки вправо. Рядом была только мама.

Она сидела на жестком больничном стуле, постаревшая сразу на десять лет, осунувшаяся, с покрасневшими от бессонных ночей глазами. Заметив, что я смотрю на нее, мама вздрогнула, прижала ладонь к губам, и из ее глаз беззвучно потекли слезы.
— Саша... сыночек... — прошептала она, боясь прикоснуться ко мне, покрытому трубками и датчиками.

Я хотел спросить про дочь. Горло выдало лишь беззвучный сип — голосовые связки были сожжены трубкой ИВЛ. Мама сразу поняла. Она перехватила мой безумный, умоляющий взгляд, погладила меня по здоровому участку предплечья и тихо сказала:
— Жива, Сашенька. Дома она. С ней всё хорошо. Дочке ничего не говорили. Она думает, что ты в долгой командировке... Отдыхай, родной.

День за днем потянулась серая, мучительная больничная рутина. Реанимация сменилась палатой интенсивной терапии. Мое тело собирали по кускам, и каждый день был битвой за то, чтобы просто сделать глубокий вдох без крика.

В эти дни, помимо мамы, меня навещал мой друг. Он приходил после работы, садился рядом, приносил какие-то глупые новости из прежней жизни, о которой я уже почти забыл. Друг не задавал лишних вопросов, не читал нотаций про мою безумную гонку. Он просто сидел, чистил мне мандарины и молча держал за руку, когда меня скручивало от боли. Его присутствие возвращало меня в реальный мир, доказывая, что я все-таки выжил.

Прошло две недели. Отек с лица сошел, трубки убрали, я снова мог хрипло, но говорить. И вот, когда стало лучше, пришла дочка.

Дверь палаты тихо приоткрылась. Мама завела ее за руку. Моя маленькая девочка, мой единственный якорь в этой вселенной. Она остановилась у порога, испуганно глядя на огромную кровать, на мою загипсованную руку и белые бинты.

Я улыбнулся ей — из последних сил, пряча подступающие слезы.
— Привет, белка... — хрипло позвал я.

Она узнала мой голос. Страх тут же исчез из ее глаз. Дочка выпустила бабушкину руку и с радостным писком побежала к кровати. Она была совсем как тогда, на белоснежном побережье — летела ко мне вприпрыжку, неся в этот серый больничный полумрак тепло того самого рассвета.

В этот момент в глубине моих легких отчетливо зашевелился холодный песок. Смерть безмолвно напомнила о себе. Но я лишь крепче закрыл глаза, готовый терпеть любую боль, лишь бы исполнить свой контракт.

Она подбежала к самой кровати, смешно вытягивая шею, чтобы разглядеть меня. Мама хотела перехватить её, побоявшись, что дочка случайно заденет сломанные рёбра или капельницу, но я слабо качнул головой: «Не надо. Оставь».

Дочка замерла, разглядывая мои забинтованные руки, а потом бережно, едва ощутимо прикоснулась своими тёплыми пальчиками к моей ладони. От этого простого прикосновения внутри меня словно прорвало плотину. Весь страх, вся боль от аварии — всё сжалось в один тугой комок в горле.

Я аккуратно повернул руку, ловя её ладошку в свою, и прижал к себе. Из глаз, обжигая порезы на щеках, покатились тяжёлые слёзы.

— Папочка, ты почему плачешь? У тебя болит? — тихо спросила она, и в её больших глазах отразилась детская тревога. —Больше не уезжай от нас.

— Не уеду, маленький мой... Больше никогда не уеду, — голос сорвался, превратившись в глухой, дрожащий хрип.

Я смотрел на неё сквозь пелену слёз, видя в её чертах и Аню.Ради этого мгновения стоило орать на Вечность. Ради этого стоило рассыпаться в пыль.

— Я очень перед тобой виноват, — прошептал я, глядя ей прямо в глаза, вкладывая в эти слова всю силу своей выжившей души. — Теперь всё будет иначе.

Я обещал это ей. Но в ту же секунду под моими лопатками пробежал знакомый, леденящий душу сквозняк. Смерть в углу палаты беззвучно приняла мою вторую, уже земную клятву.

Дочка понимающе кивнула, ещё не зная, какую цену её отец заплатил за эти слова, и бережно прижалась щекой к моему плечу. В этот миг боль отступила. В больничном воздухе, насквозь пропитанном хлоркой, мне вдруг отчётливо померещился тёплый, сладкий запах турецких мандаринов и свежего морского бриза.

Я вернулся.

          В больничной палате я провел три месяца. Врачи только удивленно качали головами, разглядывая мои снимки. При всем масштабе аварии, когда от машины остался только сплющенный рулон фольги, это было настоящим анатомическим чудом. Смерть словно разделила со мной удар, забрав себе худшее. В итоге правое бедро собирали на титановые штифты, левая рука была сломана в двух местах, а грудная клетка получило прелом 4 ребер. Внутри сломанный костный осколок проткнул легкое, из-за чего я и не мог дышать на КАДе, и получил дикое сотрясение мозга, от которого первые недели мир перед глазами плыл и двоился.

Но удивительно, как быстро я восстанавливался и набирался сил. Проткнутое легкое затянулось без тяжелых осложнений, а дикая гематома в голове рассосалась, оставив лишь редкие шрамы на памяти. Врачи списывали это на крепкий организм, но я-то знал правду. Каждый раз, когда я делал вдох, в глубине груди ворочался ледяной песок. Контракт работал. Три жизни внутри одного тела требовали колоссальной энергии, и эта энергия вела меня вперед.

Финансовый вопрос, который мог бы добить любого, решился сам собой — страховка всё покрывала. У меня появилось время— три месяца тишины, чтобы спокойно подумать.

За это время я решил продать квартиру, это уже не было то уютное гнездышко. Решил поменять работу — никакого хаоса, теперь нужен был четкий пять-два. И самое главное — лежа на этой койке, я четко решил отпустить прошлое. Перестать быть его заложником и лелеять свою скорбь.

В день выписки я застегнул куртку, развернулся к выходу и больше ни разу не оглянулся назад.