Глава 16

Я стоял не шелохнувшись и больше не отводил глаз от нее, всем нутром сопротивляясь этой черной бездне. Навстречу падающему небу, навстречу ледяному взгляду Смерти в голове появилась лишь одна мысль: «Вернуться к дочке».

Апокалипсис вокруг меня не заканчивался. С грохотом рушились многотонные шасси, земля содрогалась от ударов, воздух горел, но этот хаос больше не имел надо мной власти. Сквозь рев падающего лайнера я кричал внутри себя, выстраивая щит из самого дорогого, что у меня осталось. Я должен наконец быть там с ней, хочу быть на ее выпускном, вместе выбирать университет и когда-то повести ее к алтарю.

Каждая эта мысль была как удар набата, выбивающий меня из синайского плена. Образ ее улыбки, ее смех, ее будущее — вот что по-настоящему имело значение. Весь этот год я искал забвения на дне бутылки, не имеющей смысла работе, в таблетках, пытаясь убежать от боли. Сейчас я понимаю, что она — мое спасение. Не алкоголь, не смерть, не жалость к себе. Моя дочь.

— Я не останусь здесь, — прохрипел я, глядя прямо в черные глазницы существа. — Я нужен ей.

Земля под ногами треснула. Корни, державшие меня, начали рваться с оглушительным сухим треском.

Время окончательно встало. Многотонный обломок  замер над моей головой, а падающий вокруг пепел завис в воздухе серой известью. Я пытался ее убедить или торговаться чтобы вернуться. Мой голос звучал хрипло, но в нем впервые за долгие годы не было страха — только отчаянная, животная схватка за жизнь.

— Я не могу остаться здесь. Не сейчас, — заговорил я, делая шаг вперед, несмотря на корни, глубоко ушедшие в песок. — Отпусти меня. Я нужен дочке. Она пропадет без меня.

Существо передо мной шевельнулось. Парадная форма вдруг начала плавиться, как черный воск, и осыпаться на землю невесомой сажей. На моих глазах оно начало менять свой облик. Мужские, резкие черты лица отца потекли, сглаживаясь и истончаясь. Кости перестраивались без единого звука. Широкие плечи опали, и сквозь тающий силуэт проступили очертания тонкой, гибкой женской фигуры, укутанной в глухое платье цвета полуночи.

Перед лицом Апокалипсиса она становилась собой в женском обличии. Это была Смерть в своем истинном, первозданном виде — пугающе красивая, с алебастровой кожей, точеными скулами и серыми волосами, струящимися на ветру, словно струйки жидкого дыма. Только глаза оставались прежними — черные дыры, в которых гибли звезды. На ее бледных губах заиграла леденящая душу, едва заметная усмешка.

— Ну ты и наглец, — тихо, с абсолютным спокойствием ответила она. Ее новый голос обволакивал, звучал как шелест сухой травы и одновременно — как скрежет сминаемого металла. — Вы все вспоминаете о детях, когда над головой заносится коса. Где была твоя любовь к ней раньше? Ты сам нажал на курок. Твоя сделка с жизнью расторгнута.

— Да, я виноват! — крикнул я прямо в эту прекрасную и жуткую маску. — Я бежал от боли, я предал ее своим отчаянием! Но сейчас… сейчас я понял. Она — мое единственное спасение. Дай мне шанс исправить то, что я разрушил.

Она сделала шаг ко мне, ступая по обломкам лайнера так легко, словно это был парадный паркет.

— Торгуешься? — спросила она, наклонив голову набок. — А что ты можешь мне предложить взамен? Свои запоздалые слезы? Мне не нужны твои обещания, Александр. Моя казна полна ими. Земля забирает то, что ей принадлежит. Твое тело там, на асфальте, уже остывает.

Она не спешила отвечать на мой отчаянный крик. Она медленно повернулась спиной к застывшему в воздухе хаосу и сделала шаг к огромной, искореженной панели обшивки лайнера. Подойдя ближе, она изящным, почти нежным жестом провела тонкими пальцами по разорванному слою дюралюминия, словно перебирала струны невидимой арфы. Металл под ее рукой не издал ни звука, но покрылся слоем инея.

Затем она наклонилась, зачерпнула горсть выжженной синайской земли и выпрямилась. Я завороженно смотрел, как смерть играет с обломками, легонько подталкивая зависшие в воздухе пассажирские кресла, которые от ее прикосновения бесшумно вращались вокруг своей оси. Она подняла руку на уровень моих глаз. Я видел, как она сыпет песок из руки — медленно, струйкой, песчинка за песчинкой, но они не падали на землю, а улетали вверх, растворяясь в космической черноте неба.

— Ты просишь о возвращении, Александр, — тихо, со звенящим спокойствием заговорила она. Ее голос обволакивал, звуча как шелест сухой травы. — Но ради чего? Посмотри на этот песок. Посмотри на это железо. Ты бьешься за то, что я забираю миллиардами лет.

Она повернула ко мне свои бездонные, черные глазницы, и в них отразился весь мой жалкий, трещащий по швам мир.

— Вы прожигаете этот бесценный миг на мусор, — прошептала она, и на ее бледных губах заиграла леденящая душу усмешка. — А когда я прихожу забрать остаток — умоляете о пощаде. Зачем тебе возвращаться туда? Чтобы снова копить обиды и тратить дни на бесполезную пустоту?

Ее слова должны были раздавить меня, но они подействовали как чистый адреналин. Внутри меня, где тлело пепелище, вдруг полыхнул настоящий, первобытный пожар. Страх испарился, уступая место бешеной, праведной злости. Я сделал шаг вперед, и корни, державшие мои ноги, с треском порвались, взметнув сухую пыль.

— Если бы ты не могла мне помочь, то уже давно забрала меня! — с диким остервенением кричал я, брызжа слюной прямо в ее бледное, совершенное лицо. — Значит, в твоих силах дать мне отсрочку! Дай же мне, твою мать, вырастить ее! Дай сказать, что я ее люблю! Ты все равно придешь за мной!

Мой крик эхом покатился по мертвым синайским горам, перекрывая застывший гул авиакатастрофы. Я тяжело дышал, глядя в ее черные глазницы, в упор, готовый драться с ней голыми руками, если понадобится.

— Время для тебя ничего не стоит! — выплюнул я ей в лицо, чувствуя, как на глазах вскипают злые слезы. — Для тебя это просто песок! А я посвящу остаток жизни ей! Но я вернусь туда не один. Я отдам тебе долг. Я обещаю взамен прожить жизнь за жену и сына. Стать их продолжением, дышать за них двоих и беречь нашу девочку!

Смерть замерла. Впервые за весь этот кошмарный суд струйки дыма в ее волосах неподвижно зависли. Моя наглость, мой дикий, яростный треп на пороге небытия нарушили ее вековой покой. Она смотрела на меня, и в глубине ее пустых глазных впадин впервые зажглась крошечная, как искра от кремня, точка опасного, леденящего смятения. Никто не кричал на Смерть. Она медленно опустила руку, из которой только что сыпался песок, подступила вплотную и сжала пальцами мое плечо.

— Три жизни в одном теле, — прошептала она, и ее дыхание обожгло меня озоном. — Это неподъемный груз. Ты будешь выть от этой ноши. Но... я принимаю твою ставку.

Ее пальцы вонзились в мою плоть, прошивая ребра ледяной судорогой. Я закричал, но из горла не вылетело ни звука — только облачко серого пепла. Смерть наклонилась к самому моему уху, и ее голос зазвучал прямо внутри моей черепной коробки, выжигая слова на подкорке мозга.

— Я даю тебе эту отсрочку. Но помни: отныне я обещаю быть всегда рядом. Ты вернешься в мир живых, но больше не принадлежишь ему целиком. Будешь всегда чувствовать эту пустыню в себе. Этот мертвый синайский песок теперь в твоих легких, в твоей крови, в твоем сердце. Каждую секунду своей жалкой земной жизни ты будешь ощущать его холод.

Она чуть отстранилась, и на ее лице промелькнула сытая, хищная улыбка существа, которое никогда не проигрывает в долгую.

— И стоит тебе отступиться от своего обещания, — прошептала она, заглядывая мне в самую душу, — стоит тебе поддаться слабости или снова скатиться в жалость к себе… я с удовольствием приду.

Я ждал, что полечу вниз, но вместо этого почувствовал, как дальше пустыня поглощает меня. Синайский ветер, только что неподвижно застывший в воздухе, резко сорвался с цепи. Он ударил мне в лицо, но я не почувствовал сопротивления. Мои пальцы, руки, плечи — всё мое призрачное тело вдруг потеряло плотность.

Под пристальным взором Смерти, в котором не было ни жалости, ни торжества, а только холодное любопытство сытого хищника, я начинаю рассыпаться на ветру. Моя кожа превращалась в серый прах, кости крошились в мелкий кварцевый песок. Ветер подхватывал меня кусками, унося вверх, в черное космическое небо Синая, смешивая с пеплом сгоревшего одиннадцать лет назад лайнера.

Я исчезал. Стал песчинкой, частью этого проклятого места, этой вечной пустыни, которая теперь навсегда останется внутри меня. Последнее, что я запомнил до того, как мое эго окончательно растворилось в небытии — это ее неподвижный, провожающий меня силуэт и глухой, нарастающий из глубин земли рокот...

Который в следующее мгновение превратился в оглушительный скрежет разрываемого гидравлическими ножницами металла.