Глава 5

После похорон отца я окончательно запер свое сердце на замок. Выносить гнетущую тишину петроградской квартиры было невозможно, и я нашел самый доступный наркотик — работу. Я погрузился в дела с остервенением фанатика. Мой день состоял из бесконечных графиков, слияний активов и валютных спекуляций. Превратился в холодный калькулятор. Цифры стали моей броней, за которой я прятался от ноющей боли потери.

А по ночам, чтобы хоть как-то заглушить внутренний гул, я пускался во все тяжкие. Мою жизнь заполнил дорогой, глянцевый блуд. Дорогие клубы, VIP-ложи, элитный алкоголь и череда бессмысленных, пустых женщин, чьи имена я забывал на следующее утро. Это были суррогаты настоящих чувств. Я покупал чужую красоту, цинично рассчитываясь банковскими картами, и наивно полагал, что так контролирую свой внутренний хаос. На самом деле я просто стремительно тонул в сытом питерском омуте, выжигая себя изнутри.

          Всё изменилось в один из серых, налитых свинцом питерских вечеров. Мой автомобиль застрял в глухой, мертвой пробке на Невском проспекте. Время поджимало — в банке ждали на важную сделку. Сжав зубы от злости, я бросил машину у обочины и впервые за много лет спустился в метро.

Подземка встретила меня удушливой волной теплого воздуха, грохотом поездов и безликой, уставшей толпой. Люди текли сплошным серым потоком, вжимаясь друг в друга на эскалаторах. Я чувствовал себя чужаком в своем дорогом пальто среди этого подземного Вавилона.

Поезд с ревом вылетел из тоннеля. Двери с шумом распахнулись. Толпа буквально внесла меня внутрь вагона. Я ухватился за поручень, проклиная всё на свете, и поднял глаза. Она стояла прямо напротив меня, у противоположных дверей. Поезд дернулся, погружаясь в темноту тоннеля, но в самом вагоне вспыхнул желтый, резкий свет. И в этой вспышке весь остальной мир — грохот колес, чужие плечи, деньги и графики — просто перестал существовать.

На фоне грязного стекла вагона Анна казалась существом из другого, чистого мира. Простая белая рубашка, накинутая поверх черного топа, выглядела на ней изящнее любого кутюрного платья. Но лавину внутри меня запустили её глаза. Большие, карие, жгучие. Она не отвернулась. Она посмотрела прямо на меня, и в этом взгляде я мгновенно утонул. В нем было одновременно столько задора, спокойствия и домашнего тепла, что меня буквально качнуло.

Светлые, волнистые волосы мягко обрамляли её лицо, ловя на себе блики пролетающих мимо станционных огней. Её острый, аккуратный носик забавно дрогнул, когда поезд резко затормозил, а маленькое аккуратное колечко в крыле носа блеснуло, как крошечная звезда в этой подземной тьме.

Поезд остановился на Новочеркасской. Двери открылись. Поток людей хлынул наружу, увлекая её за собой. Мой мозг, привыкший всё просчитывать, кричал о рисках и глупости ситуации. Но мужик во мне сработал быстрее логики. Я рванулся сквозь толпу вслед за этими светлыми волосами, точно зная: если я упущу её сейчас на этих серых гранитных ступенях, я до конца жизни останусь в этом метро.

Толпа на станции бурлила и пенилась, как горная река. Серые куртки, чужие спины и бесконечные зонты стеной встали между мной и уплывающими в толпе светлыми волосами. Моё сердце, которое еще пять минут назад казалось куском холодного пластика, теперь колотилось в ребра с безумной скоростью. Я пробивался вперед, напрочь забыв про питерские приличия, дорогую обувь и свою встречу. Я расталкивал этот живой конвейер плечами. Логика банкира окончательно сдохла, уступив место чистой армейской решимости предков. Не упустить. Любой ценой.

Я ступил на эскалатор, который с мерным гулом уносил людей вверх, к свету. Она была выше меня человек на пятнадцать. Длинная серебряная нить ступеней казалась бесконечной.

— Разрешите! Позвольте! Извините! — я буквально взлетал по левой стороне эскалатора, перешагивая через две ступени. На меня шикали, оборачивались, кто-то недовольно буркнул вдогонку, но мне было плевать. Мой компас вел меня напролом сквозь этот людской поток.

Оставалось пять ступеней. Четыре. Три.

И вдруг, сквозь удушливый, въевшийся в гранит запах подземки, сырости и креозота, до меня долетел её шлейф. Это был легкий, дурманящий запах её духов. Он пах чем-то невероятно свежим, весенним, возможно, полевыми цветами после грозы и ноты бергамота. Этот аромат мгновенно заполнил мои легкие, вытесняя весь скопившийся там прагматичный блуд и рабочую копоть. Этот запах обещал дом. Я задохнулся от этого аромата, окончательно теряя голову.

Я поравнялся с ней на самом выходе с эскалатора, когда над головой уже раскинулся купол вестибюля станции. Из-за резкого перехода на ровную платформу она слегка покачнулась, перехватив поудобнее свою холщовую сумку.

Я вырос перед ней как из-под земли. Запыхавшийся, с растрепанными метровским сквозняком волосами, в расстегнутом пальто — совершенно не похожий на банковского работника. Анна вздрогнула и остановилась. Её большие карие глаза округлились от удивления, а острый носик забавно сморщился. Она посмотрела на меня с легким опасением, но без злости.

Я понял, что у меня есть ровно три секунды, пока она не позвала на помощь или не растворилась в толпе.

— Здравствуйте, — мой голос от волнения прозвучал непривычно хрипло. — Я не сумасшедший, честно. Просто… у вас очень тяжелый день, а у меня — очень важный. Разрешите, я понесу вашу сумку? Она выглядит слишком неудобной для такого огромного города.

Я протянул руку и аккуратно, едва касаясь её пальцев, перехватил ремешок её легкой сумки. Анна замерла. Пару секунд она внимательно изучала моё лицо своими глубокими, мудрыми глазами, словно заглядывая в самую душу. А потом её губы тронула едва заметная, невероятно теплая улыбка.

— Ну попробуйте, честный не сумасшедший, — тихо сказала она.