Глава 9

Я стоял посреди зала ожидания Пулково, уставившись в светящийся экран. Напротив их рейса из Египта загорелось желтое, тревожное слово: «Задерживается». Внутри кольнуло нехорошее предчувствие, но я попытался успокоить себя — чартеры часто задерживают, это обычное дело.

Оставив вещи, я шагнул сквозь толпу и подошел к стойке информации. Вокруг меня было шумно, люди смеялись, кто-то держал в руках цветы, но у самой стойки я был один. Девушка в форме аэропорта судорожно стучала по клавишам компьютера. На моё вежливое «Подскажите, насколько задерживается рейс из Шарм-эль-Шейха?» она не ответила сразу. Она подняла на меня глаза, и в этом взгляде было столько затаённого ужаса, что у меня внутри всё мгновенно рухнуло в пустоту.

— Мужчина, подождите минуту, сейчас будет объявление, — тихо, сорвавшимся голосом произнесла она.

И в эту секунду динамики над головой захрипели. Механический, пугающе ровный голос диспетчера разрезал гул терминала. Всех встречающих этот рейс попросили пройти в отдельный зал. В одно мгновение толпа вокруг стойки замерла. Смех оборвался. Люди начали испуганно переглядываться, кто-то выронил букет. Этот поток растерянных, бледных от предчувствия беды людей медленно двинулся по коридорам аэропорта. Я шёл среди них, чувствуя, как стены Пулково сжимаются, а ноги становятся ватными. Нас вели туда, где за закрытыми дверями штаба надежда должна была окончательно умереть.

            Пока в питерском Пулково сотни людей испуганно смотрели на жёлтое слово «Задерживается» на табло, за тысячи километров от них, в самом сердце Синайского полуострова, время остановилось.

Синай — это суровая, выжженная солнцем земля. Огромное пустынное плато Эль-Тих, в переводе с арабского «пустыня скитаний», окружённое острыми, безжизненными скалами. Здесь нет ничего, кроме серого-коричневого песка, камней и редких высохших колючек. В то раннее утро, около семи часов по местному времени, пустыня была абсолютно безмолвной. Воздух ещё не успел раскалиться, над каменистыми холмами дрожала лёгкая утренняя прохлада.

А затем это вековое безмолвие разорвал страшный, грохочущий звук.

Лайнер, разорванный в клочья ещё на высоте девяти тысяч километров, падал беззвучным для остального мира дождём. Металлические обломки, чемоданы, детские игрушки, сувениры, купленные в лавках Шарм-эль-Шейха, и человеческие тела разлетелись на огромной площади — больше тринадцати квадратных километров пустыни. Хвостовая часть самолёта рухнула посреди каменистой равнины, а обгоревший фюзеляж лёг между холмами, испуская густой, чёрный, жирный дым. Этот дым был единственным живым движением среди мёртвого ландшафта.

В первые часы здесь не было никого. Только ветер, который лениво перелистывал страницы обгоревших загранпаспортов. Только спустя два часа к месту крушения начали пробиваться первые машины египетских спасателей и военных. Колёса внедорожников утопали в песке, поднимая столбы пыли. Военные выходили из машин и замирали в оцепенении — даже для видавших виды мужчин масштаб катастрофы был парализующим. Вокруг лежали разбросанные вещи: детская коляска, яркие шлёпанцы, неоткрытые коробки с египетскими сладостями. Египетское солнце медленно поднималось в зенит, безжалостно заливая ярким, ослепительным светом страшную, усеянную обломками пустыню. Мир, в котором ещё несколько часов назад Артёмка смеялся на пляже, а его мама паковала чемоданы, перестал существовать. Остался только Синай — холодный, каменный и абсолютно равнодушный к человеческому горю.

            Мы шли по длинному, бесконечному коридору второго этажа Пулково. Нас было много — несколько десятков человек, объединённых одним рейсом, одним Шарм-эль-Шейхом и одним внезапным, липким страхом. Этот коридор, обычно залитый светом и наполненный предвкушением путешествий, сейчас казался глухим бетонным тоннелем.

Рядом со мной шла пожилая женщина, судорожно сжимавшая в руке плюшевого мишку — подарок для внука. Чуть впереди мужчина на ходу пытался дозвониться кому-то, его палец раз за разом яростно нажимал на экран, а лицо было серым, как питерское небо за стеклом. Никто не разговаривал. Слышен был только глухой, монотонный гул наших шагов, шарканье подошв по кафелю и прерывистое, тяжелое дыхание. Каждый из нас в эти минуты молился об одном и том же: «Пусть это будет просто ошибка. Пусть они просто сели на запасной аэродром. Пусть у них просто отказала связь».

Нас завели в большой, изолированный зал. Двери за спиной закрылись с глухим, отсекающим звуком. Внутри уже ждали люди в форме МЧС, врачи скорой помощи и психологи. Атмосфера была настолько наэлектризована, что казалось, воздух можно резать ножом. Кто-то из родственников не выдержал и закричал: «Да скажите уже, что случилось?! Где самолёт?!».

Вперед вышел мужчина в форме. Его лицо было каменным, но глаза он старался не поднимать на толпу. Он сделал глубокий вдох, и в зале наступила такая мёртвая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком.

— Уважаемые родственники, — его голос прозвучал неестественно громко и глухо. — У нас есть официальные данные от авиационных властей Египта и нашего министерства. Самолет, выполнявший рейс Шарм-эль-Шейх — Санкт-Петербург, потерпел крушение на Синайском полуострове. Выживших... выживших нет.

Зал взорвался. Этот звук я не забуду до конца своих дней. Это был не просто плач, это был страшный, первобытный, звериный вой сотен человеческих душ, у которых в одну секунду заживо вырвали сердце. Женщина с плюшевым мишкой тихо, мешком осела на пол. Мужчина впереди меня с размаху ударил кулаком в стену, разбивая костяшки в кровь, но даже не заметил этого.

А я... я просто перестал чувствовать свое тело. Мир вокруг закружился, цвета поблекли, превратившись в грязное черно-белое кино. Звуки стали далекими, словно я оказался под водой. В голове набатом стучала только одна мысль: «Там моя жена. Там мой Тёмка. Их больше нет». Я стоял посреди этого ада абсолютно неподвижно, сжимая в кармане куртки выключенный телефон, и понимал, что моя жизнь только что разбилась вместе с тем самолётом.

Все стоны, крики, даже слова казались жалким бульканьем. Я почувствовал, как ком поднимающийся из желудка, гейзером подступает к горлу. Все плывет, ноги мне не принадлежат. На сколько возможно, я сделал несколько шагов к углу и извергнул все на ковролин.  Все плыло, звуков по прежнему не было, рядом мелькали белые халаты.