Глава 10

После того дня время потеряло очертания. Дни и ночи смешались в одну тягучую, серую массу. Горе поглотило нас целиком, без остатка, заполнив собой углы нашей квартиры, вытеснив воздух. Я не жил — я просто присутствовал в этом мире, как тень. В один из серых ноябрьских дней мама забрала дочку себе. Она собрала её школьный рюкзак, несколько комплектов одежды, тренировочную форму для льда и тихо сказала мне: «Ей нужно быть в тепле, сынок. И среди людей. Ей сейчас нельзя видеть тебя таким. Побудь один, попробуй прийти в себя».

Я не спорил. У меня не было сил ни возражать, ни цепляться за нее. Я просто сидел в кресле и смотрел, как дочка обувается в прихожей. Перед самым выходом она обернулась. В её глазах, таких взрослых и испуганных, не было обиды — там была только моя Аня, это были ее глаза. Она посмотрела на меня, словно прощаясь со всей нашей прошлой жизнью, но ничего не сказала. Дверь закрылась. Поворот ключа в замке прозвучал как выстрел.

Я остался один в абсолютной, звенящей тишине.

Теперь в квартире не было ни звука. Ни детского смеха, ни шагов мамы, ни шуршания учебников. Одиночество обрушилось на меня всей своей многотонной тяжестью. Я ходил по комнатам, как призрак. Заходил в детскую, где в углу на ковре так и осталась лежать недостроенная железная дорога, которую он планировал закончить после возвращения. Заходил в спальню, где на вешалке висел домашний халат жены.

Город за окном продолжал умываться бесконечными питерскими дождями, а я замер посреди этого пространства. Весь мой мир теперь сжался до размеров этой пустой, холодной четырехстенной коробки. Я остался один на один со своей бездной, предоставленный самому себе и своему горю.

Когда дневной серый свет окончательно погас, пришла ночь. Самое страшное, удушливое время. В темноте пустой квартиры стены словно начали сдвигаться, лишая меня последнего воздуха. Та боль, которую я днями удерживал глубоко внутри под маской безразличия, наконец прорвала плотину. Контролировать её больше было невозможно.

Меня накрыла такая волна ярости и отчаяния, что внутри всё горело. Я кричал в подушку, сжимая её так, что сводило челюсти, лишь бы этот страшный, звериный вой не вырвался наружу, в пустой питерский двор. Мой крик душил меня изнутри. Я не понимал, за что, почему именно они, почему судьба так безжалостно, под корень срезала мою жизнь.

В каком-то безумном, слепом исступлении я рванул руками простынь, слыша, как с треском рвется плотная ткань. Пальцы сводило судорогой, ногти впивались в ладони до крови, но я не чувствовал физической боли — её напрочь заглушала боль в груди. Я катался по кровати, рычал, задыхаясь от гнева, захлебываясь собственными слезами и бессилием. Гнев выжигал легкие. Гнев на несправедливость этого мира, на Бога, на чертов самолет, на Синай, на самого себя — за то, что я остался здесь, живой, в этой безопасной постели, а они лежат там, в холодных песках.

Колотил кулаками по матрасу, пока не закончились последние силы. Ночь тянулась бесконечно, превращаясь в личный ад. Когда я наконец затих, распластанный на изорванной постели, тяжело и хрипло дыша в темноту, внутри не осталось ничего. Только выжженное, пустое пепелище. Самая темная ночь моей жизни достигла своего пика, но до самого дна мне было еще далеко.

Внешний мир, от которого я так отчаянно пытался отгородиться стенами пустой квартиры, всё же прорывался наружу. Первой на помощь пришла моя работа. Коллеги и начальство поддерживали и сочувствовали мне так искренне, как только могли. Они проявили невероятное человеческое благородство: собрали деньги, прикрывали меня перед высшим руководством и полностью взяли все мои проекты на себя, распределив чудовищную нагрузку между собой. Начальник напрямую говорил мне про бессрочный отпуск. Он понимал, что человек после такой катастрофы не может быть эффективным. Но я упрямо пытался работать — точно так же, как делал это когда-то после смерти отца. Тогда, работа стала моим спасением, укрытием от мыслей. Я думал, что эта проверенная схема сработает и сейчас.

Я жестоко ошибался. Всё уже было по-другому. Смерть отца была тяжелым уходом, а Синай вырвал из меня кусок живого мяса. Работа больше не спасала — она меня злила. Профессиональная этика, дедлайны, графики продаж — всё это теперь казалось мне верхом абсурда и ничтожности.

Внутри меня копилась ядовитая, черная желчь, и я перестал её сдерживать. Я срывался на коллег по малейшему поводу, устраивал скандалы на пустом месте. Но хуже всего было на переговорах. Я искренне презирал партнеров только потому, что они смели мне улыбаться. Они заходили в переговорную, здоровались, шутили, обсуждали свои планы на выходные, а я сидел напротив и думал: «Как вы можете улыбаться? Как вы смеете радоваться своим ничтожным сделкам, когда земля продолжает вертеться после того, что случилось?». Мой взгляд, полный ледяной ненависти, читал им смертный приговор. Руководство долго терпело. Видя, что я уничтожаю связи, меня начали мягко изолировать от критических процессов. Меня переводили на другие должности, давали всё меньше и меньше работы, стараясь убрать с передовой, чтобы я не вредил компании и себе. Из ключевого сотрудника я превратился в балласт, который держали исключительно из жалости.

Жалость — это то, чего я выносить не мог. Атмосфера вокруг меня сгущалась. Коллеги, которые поначалу искренне сопереживали, устали от моей постоянной агрессии и токсичности. Они тоже были живыми людьми, у них были свои семьи и свои проблемы. Постепенно многие начали отворачиваться. Люди перестали звать меня пить кофе, замолкали, когда я заходил в кабинет, и отводили глаза в коридорах.

Я оставался один на один со своей катастрофой, стремительно теряя последнюю социальную связь с реальностью. Когда работа перестала удерживать меня на плаву, а люди окончательно отвернулись, на помощь пришел алкоголь. Он стал моим самым верным, самым молчаливым и безотказным анестезиологом. В нем я искал не радости, а тупого, бесчувственного оцепенения. Он прекрасно выжигал нервные окончания моего тела, и пускай только на какое-то время.

Каждый вечер превратился в один и тот же замкнутый адский круг. Возвращаясь после работы, я не успевал даже открыть дверь квартиры — прям в подъезде, с горлышка бутылки начинал свое «путешествие» в глухую темноту. Тепло разливалось по телу, тупило острые углы мыслей, и на какое-то время ледяной синайский песок внутри меня переставал так сильно резать грудь.

В этом пьяном, слезливом тумане меня накрывала волна вины перед старшим ребенком. Рука сама тянулась к телефону. Затем я звонил дочери. Я едва ворочал языком, в горле стоял ком, но я судорожно повторял в трубку одни и те же слова, цепляясь за её тихий голос, как за спасательный круг. Я обещал забрать её скоро, клялся, что всё наладится, что мы снова будем вместе, что папа рядом. Я врал ей, врал матери, врал самому себе, потому что в том состоянии я не мог позаботиться даже о собственной кошке, не то что о травмированном ребенке. Дочка молча слушала мой пьяный бред, и от этого молчания на том конце провода становилось еще хуже.

Но алкоголь давал лишь короткую передышку. Глубокой ночью, когда действие спиртного ослабевало, кошмары возвращались с новой силой. Мозг отказывался отключаться, картинки из новостей и воспоминания о Египте взрывали голову. Паника накатывала удушливой волной. Чтобы разорвать этот круг и просто уснуть, я одновременно начал принимать снотворное.

Я мешал крепкий алкоголь с сильными таблетками, сознательно балансируя на грани. Мне было наплевать на опасность. Я просто хотел выключить этот мир, выключить себя, погрузиться в глубокий, тяжелый, неживой сон без сновидений, из которого каждое утро приходилось выныривать с дикой головной болью и еще более черной пустотой в душе. Коктейль из крепкого алкоголя, сильнейшего снотворного и незаживающей душевной травмы в конце концов сделал то, чего я так отчаянно искал — он окончательно сломал реальность. Грань между сном и явью порвалась. Я начал сходить с ума.

Сначала это были звуки. Глубокой ночью, когда алкогольный туман становился особенно вязким, я лежал на нашей изорванной постели и слышал дыхание жены в темноте. Прямо рядом со мной, на соседней половине кровати. Это было её привычное, чуть прерывистое, тихое дыхание спящего человека. В эти секунды я замирал, боясь пошевелиться, боясь даже вдохнуть, чтобы не спугнуть этот звук. С закрытыми глазами я видел ее рядом, буквально ощущал теплоту ее тела, запах ее волос.   Я протягивал руку в ледяную пустоту, пальцы натыкались на холодную простыню, но дыхание продолжало звучать, сводя меня с ума. В мёртвой тишине пустой квартиры я также начал чётко слышать её шёпот, доносившийся из тёмного коридора, словно она звала меня по имени.

А затем призраки вырвались из стен квартиры наружу. Мой разрушенный разум начал проецировать их в толпе, среди живых людей. Самый страшный срыв случился, когда я заставил себя выйти в магазин. Стоя посреди огромного, бурлящего, залитого ярким светом торгового центра, среди сотен спешащих людей, я вдруг замер. Впереди, у витрины с игрушками, мелькнула знакомая синяя куртка. Спина, походка, наклон головы — это был он. Мой Артёмка.

Сердце с размаху ударило в ребра, в глазах потемнело. Всё вокруг — музыка из динамиков, гул голосов, смех — мгновенно превратилось в глухой фоновый шум.

— Тёма! — хрипло вырвалось из моей груди.

Мальчик двинулся вглубь коридора ТЦ, и я побежал за ним. Я бежал, теряя рассудок, расталкивая плечами недовольных прохожих, натыкаясь на манекены и тележки. Я ничего не видел перед собой, кроме этой маленькой удаляющейся фигурки. Внутри кричала дикая, сумасшедшая надежда: «Это он, они спаслись, это ошибка!». Дыхание перехватило, слезы застилали глаза. Я догнал его возле эскалатора, мертвой хваткой вцепился в плечо и развернул к себе:
— Тёма!..

На меня испуганными, чужими глазами посмотрел совершенно незнакомый мне чужой ребенок. Рядом тут же выросла его перепуганная мать, начавшая что-то кричать мне в лицо, но я её уже не слышал. Медленно разжал пальцы и сделал шаг назад.

Я стонал от бессилия прямо посреди этого сияющего торгового центра, под недоуменными взглядами толпы. Мой разум жестоко играл со мной. Квартира, улицы, магазины — всё превратилось в ловушку, где на каждом шагу меня ждал фантом моего погибшего мальчика, вырывая из меня остатки души.

Когда темнота становилась абсолютной, а сон все не приходил я сидел в его комнате, рядом с его игрушками, рядом с футбольным мячом, который так и остался лежать в углу у шкафа. Я садился прямо на ковер, сжимая в руках какую-нибудь его машинку, и ждал. И разум снова безжалостно подсовывал мне иллюзию. Происходила яркая, реалистичная вспышка: я видел, как он всего в метре от меня возится с Лего, бесконечно что-то конструируя своими маленькими пальчиками. Он тихо сопел, подбирая нужные детальки, абсолютно живой, осязаемый.

Глядя на него, я улетал назад, в наше прошлое. Я вспоминал, как мы смотрели вместе футбол, как он прыгал на диване, когда забивали гол. Мы строили планы, как он подрастет и обязательно будет играть в «Зените», на огромной питерской арене. А я... а я буду его агентом, буду гордо стоять на трибуне, подписывать его контракты и защищать от всего мира. Это было наше будущее, наше личное, придуманное, счастливое будущее, которое у нас отобрали. Любовь и тоска в эти секунды становились настолько невыносимыми, что я забывал обо всем. Забывал о новостях, о Пулково, о треклятом самолете. Я медленно, затаив дыхание, протягивал к нему руку. Мне казалось, что если я просто коснусь его плеча, его светлых волос, то смогу удержать его, вернуть обратно в этот мир.

Но моё больное сознание превращало его в песок, как только я пытался дотронуться до него.

Стоило моим пальцам оказаться в сантиметре от его фигурки, как яркий образ Тёмки рассыпался мелкой, сухой пылью. Лего, синяя футболка, его улыбка — всё осыпалось сквозь мои ладони на ковер серым, равнодушным синайским песком. Я хватал руками воздух, прижимал к груди этот призрачный песок, задыхаясь от слез и немого крика. Разум возвращал мне сына лишь для того, чтобы каждую ночь убивать его на моих глазах снова и снова.