Глава 11

Время шло, неумолимо отсчитывая недели и месяцы с того страшного октября. Дни сменялись ночами, зима переходила в весну, но для меня календарь застыл. В то время как я продолжал тонуть в своём призрачном песке, мама всё заботилась о дочке. Моя любимая мама...

Она без малейших колебаний взвалила на свои плечи чудовищный груз нашего общего горя. Мама старалась заменить ей всю семью, окружив внучку такой плотной, безусловной заботой, на которую способна только любящая женщина. Пока я разрушал себя алкоголем и снотворным, они учились жить дальше. Мама следила за расписанием, проверяла уроки, провожала в школу, собирала сумки на занятия фигурным катанием. Они строили новую, хрупкую рутину на обломках старой жизни, шажок за шажком возвращаясь к свету.

Я же не подпускал её близко. Ни её, ни дочку.

Выстроил вокруг себя глухую, непробиваемую стену отчуждения. Каждый раз, когда мама пыталась приехать, поговорить или привезти дочку, я находил предлоги, не открывал дверь или разговаривал через порог ледяным, чужим голосом. Мне было невыносимо стыдно перед дочерью за то, в какое чудовище я превратился. Но ещё страшнее было посмотреть в её глаза — в них я видел надежду на будущее, там были живые глаза моей Ани, была мольба ребенка в родном человеке. Мне казалось, что моё черное отчаяние заразит их, разрушит тот маленький уют, который мама с таким трудом создавала.

Со временем я даже перестал звонить.

Экран телефона больше не загорался её именем по вечерам. Я перестал обещать, что «скоро заберу». Я просто вычеркнул себя из их жизни, решив, что так им будет лучше, спокойнее. Одиночество в пустой квартире, где среди игрушек Тёмы я коротал свои пьяные ночи, стало моей добровольной тюрьмой. Я полностью капитулировал перед горем, оставив живую дочь на руках у святой женщины — моей матери, а сам окончательно скрылся во тьме. Когда тишина пустой квартиры становилась невыносимой, а призраки в комнатах начинали слишком сильно душить, я садился в машину и уезжал прочь из города. Мой путь лежал туда, где среди вековых сосен и тишины покоилось прошлое нашей семьи.

Там, на кладбище, я  разговаривал с отцом.

Я приходил один, садился на холодную скамейку или просто стоял над его последним пристанищем. Я часами смотрел на его красивый портрет, высеченный в камне. На этом гранитном снимке он был ещё молодым, сильным, с тем самым уверенным, пронзительным взглядом, который я помнил с детства. Мне, взрослому, сломанному  мужчине, так хотелось сейчас его обнять и, как когда-то, услышать жесткий отцовский план действий. Хотелось, чтобы он подошёл, крепко взял меня за плечи, встряхнул и твёрдо сказал: «Соберись, сын. Вот что мы будем делать дальше». Чтобы он забрал у меня это право принимать решения, которое я так трусливо упустил.

Он мне, конечно, не отвечал.

Лишь ветер шумел в кронах деревьев, да питерский дождь смывал капли с его каменного лица. Но в этой мёртвой, уважительной тишине, наедине с ним, во мне что-то менялось. Обида на весь мир, ярость на Египет и удушливый алкогольный бред отступали. Здесь, у его могилы, всё становилось предельно честным и настоящим. Я словно сверял часы с его офицерским кодексом чести и понимал, как глубоко я погряз в своей слабости.

Отец молчал. Но после этих безмолвных исповедей мне становилось хоть капельку, но легче. Словно его гранитный взгляд незаметно, по капле, возвращал мне остатки моей мужской силы. Я уходил оттуда, чувствуя, что этот внутренний компас, оставленный им, всё ещё пытается указать мне правильный путь. К живым. К дочери.

Падение на самое дно произошло буднично и незаметно. На работе меня окончательно задвинули в самый низ цепочки, платя минимальный оклад. Из ведущего специалиста я превратился в невидимку, чье присутствие в офисе было формальностью. Коллеги и те, кого я раньше считал приятелями, быстро вычеркнули меня из своей реальности. Сработало жестокое и простое правило: «с глаз долой — из сердца вон». Никто больше не спрашивал, как я, никто не пытался помочь. Вокруг меня образовался вакуум. В этой пустоте остался только Макс — парень, с которым мы были вместе с самого первого класса.

Как бы я ни ненавидел его за то, что он упрямо пытался вернуть меня к жизни, он всё равно приходил. Каждый раз, с упорством идиота, он появлялся у меня несколько раз в неделю с полными пакетами продуктов. Выгребал из всех углов пустые и начатые бутылки пакетами. Я не знаю, откуда он брал силы, чтобы раз за разом видеть своего полностью опустившегося друга. Порой он заставал меня лежащим около унитаза, всего в желчи. Зрелище было отвратительным, но Макс без лишних слов принимался за дело. Он приводил меня в чувства, волок в ванную, отмывал, переодевал в чистое и кормил с ложки, если у меня дрожали руки. Пока я приходил в себя, он молча шел на кухню, выгребал старую, покрывшуюся плесенью еду, начисто мыл раковину и загружал холодильник по новой.

Он боролся за мою душу. Он говорил, бил по щекам, снова и снова вытаскивал меня из этой ментальной ямы, не давая захлебнуться собственным горем. Когда у него самого опускались руки и сдавали нервы,  в сердцах обещал, что если я сдохну, он сам позаботится о моей дочке. И так было каждый раз, несколько раз в неделю, на протяжении долгих месяцев. Макс стал единственной живой стеной между мной и окончательным финалом. В этой бесконечной зиме моего отчаяния была ещё одна нить, которую я осознанно перерезал. Витька был далеко — служба и его любимые «крылья» сильно отдалили нас географически. У него была своя суровая мужская жизнь, свой долг, но о моей беде он знал.

Он часто звонил мне. Экран телефона то и дело высвечивал его имя. Но в конце концов я просто перестал брать трубку. Я не мог вымолвить ни слова, когда слышал его голос. Горло сжимал железный спазм. Мне было мучительно, до одури стыдно. Было горько от понимания того, что я сейчас абсолютно не похож на него и на нашего отца — сильных, несгибаемых мужчин, которые умели держать удар любой судьбы. Я чувствовал себя предателем своего рода, слабаком, который не заслужил носить их фамилию. Вместо того чтобы сцепить зубы и стать опорой для оставшихся, я потерял и оттолкнул всё, что делало мою жизнь счастливой. Я замуровал себя в этой бетонной коробке, прячась от звонков брата, от заботы матери, от испуганных глаз старшей дочери. Я добровольно вычеркнул себя из племени живых, считая, что сломанный и опустившийся отец — это худшее, что я могу дать своей девочке.